Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

В памяти сами собой всплыли слова из Евангелия от Матфея: Петр — значит, камень. И на камне сем я выстрою храм…

Самому Мамсурову предстояло строить вовсе не храм. Так поглядеть, и потруднее задача-то стояла. Храм — его камень к камню, пока стены выведешь, только потом крышу класть, а уж совсем потом святить и начинать службы.

А ему пришлось все сразу.

Едва прибыли на базу, пришлось, едва разместившись, после первых же инструктажей начинать рейды. Поначалу, конечно, простые, не дальше десяти километров вглубь. Больше для разведки, но и диверсии сразу начали.

И ходил он в первые рейды сам. И за ребятами присмотреть, кто как держится, кому что лучше удается. И самому учиться требовалось. Опыт он в Испании получил, спору нет, бесценный, но одно дело, когда вокруг — жара, пыль и горы, совсем иное — когда белизна до самого горизонта. Только ельники да сосняки зеленеют, а лиственных, по зимнему времени голых, и не различишь — разве что березы своими стволами-«зебрами» выделялись. Хотя сибиряки-охотники и без листьев осину от рябины мгновенно отличали.

Да и белизна оказалась разной. Мамсуров держался поближе к Выквану или к Суржичу, примечал, спрашивал, запоминал. И уже к третьему рейду начал видеть разницу.

Они тогда наткнулись на длинный амбар — прямо посреди чистого поля. Бог весть, зачем его так поставили — даже внутрь не пробиться, занесло по самую крышу, только и видно, что ее края, темную рамку посреди белого. И в этой рамке — такое же точно белое.

А он вдруг — нет, не понял, увидел — не такое же. И объяснить не мог бы, в чем отличие, но снежная равнина, там и сям вздымавшаяся небольшими холмами — не то особенность рельефа, не то поверх кустов сугробы намело — равнина была такая, а занесенная вроде бы тем же снегом покатая крыша — другая.

До опытных сибиряков, тем более до Выквана Мамсурову было куда как далеко, и все же и он начал понемногу читать эту снежную книгу. По буковкам, по складам, с запинками, но — понимать, что снега говорят.

Вот Выкван остановился, поднял руку, привлекая внимание, едва заметно повел рукой и плечом — надо свернуть. А Хаджи за мгновение до объяснения уже знал, что тот скажет:

— Вода там внизу.

Воды здесь и вообще было много. Суоми — страна тысячи озер, речек, речушек, ручейков и вовсе не пересчитать. Ну и болота имелись, как без них. Спросил, не боясь показаться глупцом:

— Ручей? Родник? — хотя видел, что не ручей и не родник, что-то более масштабное. Объяснить не сумел бы, но — видел. Догадывался. И Выкван, все с тем же бесстрастным неподвижным лицом, пояснил:

— Озеро. Или болото небольшое. Замерзло, но лед — может, крепкий, а если болото, может, и нет. Обойти надо.

Хаджи вгляделся — снега и снега, лишь самый первый взгляд подсказал, что они различаются. Но если Выкван говорит — значит, так и есть.

Сворачивать пришлось в лес. Идти там было труднее. Путь то и дело преграждали то поваленные деревья, то густо сплетенные кусты, а под снежным заносом могла скрываться выпяченная из земли коряга, а могла — неожиданная впадина возле вывороченного набок пня. Зато, двигаясь лесом, куда легче было оставаться невидимками.

Замыкающим сегодня шел боец Лапин, самый молодой в их невеликой бригаде. Суржич, оставшийся на базе колдовать над инвентарем, перед выходом группы еще раз показал, как заметать следы, Выкван, понаблюдав, одобрительно кивнул — дескать, справится парень.

Навык проверяли поначалу перед каждым рейдом, а заметать следы учили всех — сразу.

— Зачем? — удивлялись даже сибиряки, с технологией, в общем, знакомые. — Чтобы финны не выследили и не напали?

— И это тоже, — серьезно объяснял Мамсуров. — Но главное — посеять зерна сомнения, а возможно — и паники. Вот представь, у тебя под боком взрывают твой оружейный склад — кто? Да кто ж его знает? И не видел никто никого, и следов нет, как будто сверхъестественные силы поработали. Ну или у противника — у нас то есть — на вооружении какие-то неведомые способы имеются. А все непонятное — пугает, и это важно, очень важно. Нас всего-то триста человек, в масштабах фронта — тьфу. Но это лишь на первый взгляд так. Возможно, по-настоящему серьезного ущерба мы и не нанесем — хотя стараться будем, но вот расшатать противнику боевой дух — это мы точно сумеем. Так что заметать следы — не только о нашей собственной безопасности, а в первую очередь о расшатывании устойчивости противника.

— Слухи пойдут… — задумчиво, почти мечтательно проговорил Литвиненко.

— Непременно пойдут, — улыбнулся Хаджи, вспомнив легенды, ходившие о нем по Испании, одному человеку точно не по силам все это провернуть, даже десяток героев едва справится, но легенды — дело такое, сами собой разрастаются. — Создать агентуру в финском тылу, чтобы слухи эти подпитывать и распространять — это нам не по силам. Но люди шушукаться будут. И в войсках в том числе.

— У них что, собак нету? — донеслось с задних рядов.

Вопрос несколько запоздал, но Хаджи ответил:

— Вот для этого и учимся — чтоб не только не видать было наших следов, но и никакой нос чтобы их не учуял.

— Хорошая ищейка учует, — заметил въедливый Крючков, никогда не упускавший возможности вставить «контраргумент». Привычка, в общем, полезная, но иногда хотелось его одернуть — дескать, меры не знаешь. Реплика про ищейку была, однако, вполне разумной.

Но Мамсуров на нее отвечать не стал — пусть бойцы обсуждают, лучше запомнят. Да и для сплочения коллектива полезно.

— А у финнов при каждой части хорошая ищейка имеется? — насмешливо возразил Литвиненко, бывший студент — только не Лесгафта, а университетского физфака, тоже въедливый, но как-то иначе, чем Крючков, он очень гордился, что «как Ломоносов, из поморской деревни в университет пришел». Мамсурову казалось, что, несмотря на деревенское (и охотничье, как иначе) прошлое, Литвиненко должен был не в диверсанты идти, а науку двигать, а он добровольцем явился. Но ум у парня был