Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

пуговицы сверкали, и улыбался он все так же гостеприимно, изо всех сил демонстрируя, что щербины на мраморе и выбитые стекла — поди-ка найди стекольщика в нынешнем Мадриде! — что все это лишь временные трудности, пустяки, мелочи, не стоит вашего, сэр или мадам, внимания.

Отель держался. И ванны в номерах — немыслимая роскошь — стояли, и горячая вода в этих ваннах появлялась по желанию постояльца, а не по расписанию, как в иных местах — ах, вы же понимаете, какие сейчас сложности.

Обитатели же «Флориды», пусть бы и самые знаменитые — о да, у нас живет сам Дос Пассос! — держались куда проще, нежели в довоенные времена. Почти у каждого, от самых прославленных до вовсе неизвестных, в кармане покоились журналистские «корочки» — одной, двух, а то и пяти газет сразу. Парижских, нью-йоркских, лондонских, берлинских — всяких.

Кольцов — пусть в документах и значилось «Мигель Мартинес», но все знали, кто он и откуда, здесь все и всё знали или тут же выдумывали — предпочел поселиться именно здесь. Для дела так было полезнее, да и нравилось ему это непрерывное журналистское бурление. Муравейник. Да что там — цыганское стойбище.

Шел лестницами и коридорами, улыбался, отвечая на приветствия. Ксанти же следовал за «Мигелем» с выражением лица скорее равнодушным, нежели заинтересованным. Собственно, ему и в самом деле было все равно. И от встречи с «великим писателем», на которую пришлось согласиться — раз обещал, куда ж денешься, — не ждал ничего, кроме потраченного времени. Времени было жаль. Но мало ли в его работе случалось таких трат, иногда лишь казавшихся бессмысленными, иногда и вправду пустых.

— Тебе точно не нужен переводчик? — в очередной раз спросил Кольцов с нескрываемым беспокойством.

— Вот и проверим, могу ли я без костылей, — ответил Ксанти по-английски, вспомнив энергичную даму-преподавателя, что чуть не с первого занятия требовала, чтобы великовозрастные ученики говорили. Криво, косо, запинаясь и спотыкаясь, с чудовищным акцентом — но говорили. Главное, твердила Мария Марковна, не бойтесь — понять вас поймут, англофоны друг друга ведь понимают, хотя американский английский от старшего островного «брата» отличается сильнее, чем окающий и тягучий выговор Северной России от торопливой южной скороговорки. Да и американский английский отнюдь не монолитен, равно как и британский. А уж австралийская или ирландская версия — и вовсе словно два разных языка. А так-то английский — язык простой, забудьте про двадцать четыре глагольных формы, для понимания вам инфинитивов хватит.

Улыбалась ободряюще. Сажала в пары или в тройки и велела обсуждать всякое — погоду, кино, домашних животных, да хоть способы рытья укреплений. Не только и не столько за имя-отчество курсанты промеж собой звали ее «мама». Терпеливо слушала, поправляла, подсказывала. Или сама вдруг разражалась длиннющим монологом и опять требовала — не пытайтесь мысленно переводить, просто слушайте и понимайте! Как ни странно, это срабатывало: за невнятным, казалось, потоком чужих слов возникали вполне узнаваемые картинки. Словарный запас, конечно, требовал зубрежки, но тоже своеобразной — с каждым новым словом нужно было составить десяток предложений: пьяный каменный слон отважно прыгает на великолепном письменном столе. Это было смешно и потому запоминалось.

С печатными текстами нужен был, видимо, другой подход — читал Хаджи все еще не слишком уверенно. Но говорил вполне приемлемо. Понимал и того лучше.

И сейчас Кольцов, почему-то очень суетившийся вокруг этой встречи, одобрительно кивнул и вроде бы расслабился.

Дверь «люкса» ничем в общем ряду не выделялась. Дверь, цифры начищенные — все как у соседок. За коротким стуком почти сразу последовало едва слышное «входите». Голос был женский, довольно высокий, интонация — отчетливо нетерпеливая.

И внутри номера никакой особой пышности не наблюдалось — ни позолоты, ни густых ковров, ни парчовых штор или хрустальных люстр. Ваза вот на столе имелась — самая простая, скорее, миска, а не ваза. Апельсины в ней — ну тоже не диво для Испании, пусть и посреди зимы. В России же яблоки хранятся чуть не до следующего урожая — почему бы в Испании не быть того же с апельсинами?

Женщина — или девушка? — светловолосая, худенькая — сидела у окна и, нахмурившись, перебирала фотографии.

— Salud, — улыбнулась она бледными, без помады, губами. Здесь все говорили «салюд». — Вот смотрите, — выбрав один из снимков, она покачала головой не то восхищенно, не то сокрушенно. — Это Роберта Капы работы. Вы смотрите, смотрите! Женщина выбежала с маленькой дочкой из дома, спасаясь от бомб, вон там видны выбитые предыдущими бомбежками окна, но все равно надела на ребенка лучшее пальто, видите, какое нарядное, только пуговицы криво застегнула. Потрясающе, правда? Если бы я умела так писать, как он снимает…

— Марта, ты же отлично пишешь, — почти возмущенно заявил Кольцов. — Не только Америка знает Марту Геллхорн…

Нет, не «отлично», тут же мысленно поправил себя Мамсуров, тут же вспомнив прыгающего каменного слона. «Splendid» — это гораздо сильнее, чем «отлично», это и «великолепно», и «впечатляюще», и «роскошно». Но это неважно. Важно, что он без особых усилий понимал то, что говорила эта маленькая женщина. Спасибо, Мария Марковна!

— Стараюсь, но… — маленькая женщина смущенно пожала плечами. И так же стремительно, отвечая на незаданный вопрос, мотнула головой на распахнутую дверь во вторую комнату номера, где неприятно трещала пишущая машинка. — Работает, — кончик аккуратного, скорее курносого, нежели классического, носика забавно дернулся. — А вы… — она наконец взглянула и на Мамсурова, и прозрачные серо-голубые глаза вдруг расширились. — Вы… Ксанти?

Он кивнул.

Девушка глядела на него жадно, нетерпеливо, даже губу прикусила, а после, коротко взглянув в сторону двери, за которой трещала машинка, — и костяшку указательного пальца. Словно сдерживалась, чтобы не засыпать гостя миллионом вопросов. И в глазах ее горела досада: так смотрит охотник, когда выслеженный наконец тигр — или хотя бы олень — неуловимым движением уходит из-под выстрела. Уходит к стрелку, занявшему соседний «номер».

Это должна быть моя добыча! Вот что сквозило в ее взгляде.

Марта Геллхорн, одна из самых известных военных корреспондентов ХХ века, осталась в энциклопедиях как третья экс-жена Хэмингуэя — и изрядно этим огорчалась. Ведь известность она обрела еще до знакомства с писателем — когда, проработав несколько лет репортером криминальной хроники, объехала чуть не все штаты, сделав серию репортажей о последствиях Великой депрессии.