Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

— В каком смысле? — не понял Ксанти, понимая, что беседа утомила его сильнее, чем он думал. В сон клонило неимоверно.

Кольцов же, невзирая на поздний час, излучал бодрость:

— Еще не говорил? Очень хочет, чтоб ты его в рейд взял.

С Мамсурова даже сон слетел:

— Мигель, ты в своем уме? Ты вообще представляешь, что такое рейд?

— Да ой! Ну своди его на разведку, что ли. Хотя он очень хотел посмотреть, как что-то взрывают.

— Спятил? — повторил Мамсуров.

— Ну не все ж такое рискованное, как талаверский аэродром. Используй его как тягловую силу. Он нормальный дядька. И по горам ходить вроде умеет. Не фифа изнеженная. Про рыбалку рассказывал?

— Ну, рассказывал, — устало подтвердил Ксанти.

— Вот и прикинь, если он способен с лодкой в море управиться, то и на горной тропе сплоховать не должен.

Все это было справедливо, просто Ксанти не хотелось вешать не себя лишнюю обузу. Жокей ведь не сажает себе на плечо попугая. Хороший всадник и с попугаем соперников обгонит, но — зачем?

— А если свалится в пропасть? И по моей вине мировая литература лишится своего светоча. Меня ж живьем сожрут.

— Тебя, пожалуй, сожрешь, — хмыкнул Кольцов. — Тут, понимаешь, дело тонкое. Формально тебя тут как бы и нет, а мировая литература как-нибудь переживет. Мировая литература любит, чтобы биографии писательские не походили на бухгалтерские. Может, Хэм-то отчасти поэтому в пекло лезет. И никто ему в няньки не нанимался… О! — он вдруг оживился. — Хочешь, стребуем с него письменный отказ от претензий? Смысла нет, но лет через двадцать за такой автограф на аукционе мешок денег отвалят. Да и не свалится он никуда…

— Ладно, поглядим, — бросил Ксанти. Просто чтоб отвязаться от настырного Кольцова.

Подумал: вот с Фомичом бы эту идею обсудить, может, не настолько она и бредовая? Куратор появлялся в Мадриде не слишком часто, но, может, именно сейчас и прилетит? Или хотя бы недели через две? Да хотя бы через месяц! Если великому писателю настолько приспичило, подождет, не рассыплется.

1937, март

К удивлению Мамсурова, Фомич, появившийся недели через две, к пляскам вокруг великого писателя отнесся почти безразлично, но скорее одобрительно. И просьбу допустить его к практической работе — к разведке, а лучше к одной из диверсий — принял с усмешкой:

— Да пусть пороху понюхает. Он же в Первую мировую воевал, не вовсе дитя необстрелянное. Только ты уж вовсе в пекло его не тащи, ладно?

Какое пекло? Обычная работа, почти рутина. Ну мост, ну сломать надо. Неожиданности, конечно, всегда могут случиться, но тут Мамсуров чувствовал — ничего такого не предвидится. А чутью своему он доверял. Перед талаверским аэродромом оно криком кричало: там и останешься! Но перспектива погибнуть при исполнении очередной задачи его никогда особенно не пугала. Главное — задачу исполнить, а выжить при этом — это уже второй вопрос. Сейчас, правда, у него была Лина, так мало они вместе, жалко… Но если судьба — то что ж теперь.

И чутье сейчас молчало. И Лина, тайком погладив «своего мужчину» по щеке, шепнула:

— Все хорошо будет. Да и Хемингуэй — не желторотик, с которым нянчиться нужно. Пусть поглядит, может, книжку про тебя напишет.

Хаджи совсем не хотелось, чтобы про него писали книжку, но — может, еще и не станет. Сейчас же важнее были соображения насущные: использовать лишнего человека с толком. Чтобы и польза была, и сам не угробился, и операции не повредил, и никого не угробил. А так-то — правы они все: старина Хэм, как именовал его Кольцов, — не желторотик необстрелянный.

И уже утром перед самым выходом подумал — действительно, не желторотик, и обузой, пожалуй, не станет. Оделся великий писатель вполне пристойно. Не стильные домашние брюки и белоснежная сорочка под мягким распашным джемпером, не кожаные парижские туфли. Тертые, видавшие виды штаны, такая же куртка, рубаха, больше смахивающая на гимнастерку, ботинки, способные преодолеть любое бездорожье — и, очень похоже, не впервые. Правда, среди республиканцев куда популярнее были альпаргаты — вроде чувяков, к которым Хаджи привык на Кавказе — ботинки были редкостью. Но писательские ботинки были хороши. Ноги, похоже, тот не собьет.

Единственное, что несколько выпадало из образа бывалого путешественника, — берет. Видимо, тот самый, которым он украшал себя в отеле «Флорида». Или не украшал, а вдохновлял? Вживался, так сказать, в окружающую действительность — чтобы достоверно перетащить эту самую действительность в очередной роман. Не то чтобы берет Хемингуэю не шел. Шел, но смотрелся несколько нарочито. Хотя, мельком подумал Мамсуров, может, он и придирается к писателю: наваррские — или, если угодно, баскские — береты здесь носили многие. Черные, само собой. У франкистских рекете береты ярко-красные, у республиканцев — разумеется, черные.

У Пабло вот был точно такой — потертый, лихо сдвинутый набекрень. Правда, едва взглянув на великого писателя, он тут же берет стянул и сунул в один из карманов. И объяснять ничего не стал.

Хотя вообще болтал не переставая.

— Где ты так по-английски насобачился? — не то чтобы Мамсурову и впрямь было так важно знать, откуда Пабло знает английский, но информация лишней не бывает, информация — это в том числе и «что за человек рядом». Его собственный английский был довольно коряв, но недоумения это не вызывало. Вопросов тоже.

— Так это я белок когда ловил, — весело отозвался смуглый жилистый Пабло. — По горам-то сплошь сосны, а по ним белки скачут. Вот я их и ловил.

— Зачем?

— Малец еще был. Ладил им колеса, ну, знаешь, такие, в которых белка бегает, смешно. И в город таскал, там ярмарка была. Больша-а-ая. Даже американцы встречались. На ярмарках их каждый старался к себе затащить. Им ведь цену можно хоть с неба брать. Бога-а-атые же…

— И ты от них выучился болтать по-английски?

— Не, — Пабло помотал головой. — Падре у нас был, ну то есть тогда же еще не говорили, что в церкви одно вранье и воровство и вообще на небесах никого нет.