Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Насчет небес не знаю, а люди и в церкви разные — как везде. Наш-то падре был хороший. Книжки давал читать. И английские у него были, я спросил — он как давай по-английски чесать, что ух. Видит, что мне интересно, стал меня учить.

— Тебе из-за туристов было интересно?

— А как же! Я ж не только белок на ярмарку таскал, у меня сестры кружева плели, дядька с теткой сыры делали, не, я не один туда ездил, но к кому эти покупатели пойдут? К тому, кто по-ихнему болтать умеет.

— Белки, надо же…

— Да черт с ними, с белками! Дядька у меня, который сыр делал, тоже в таком же берете ходил. Насмешничали, конечно — скажи, Тереса, это жена его, он в постели-то хоть берет снимает? Или наоборот?

— Подумаешь, берет…

— Не скажи, — Пабло аж подмигнул. — Про мужские силы — это так, насмешки, все знали, что дядька ни одной юбки не пропустит, Тереса сколько с ним ругалась, даже дралась, а он все равно: то прощения просит, то на нее же ругается — нельзя же против мужа-то! А юбки как задирал, так и задирал. А берет-то он завел, когда на макушке плешь объявилась. Знаешь, говорят, плешь если на лбу — это от большого ума, а если на затылке или на макушке — от чужих подушек. У него как раз на самой маковке была, но он все равно стеснялся: такой красавец и вдруг — плешивый. Потому и берет начал носить.

Хаджи вдруг понял — не ему Пабло это рассказывает, а спине Хемингуэя. Тот шел в середине их маленького отряда, сразу за угрюмым Карлосом, рядом с Инес — внучкой Паломы, у которой планировали заночевать, — пытался вызвать девушку на разговор. По-испански он говорил вполне бегло, да только Инес его вопросы были примерно как щебет синиц на соснах вдоль дороги. Если и отвечала, то сугубо односложно, чаще ограничивалась коротким кивком или пожатием плеч, а то и вовсе не реагировала.

Мамсурову же вдруг подумалось, что писатель, быть может, вовсе и не ухаживать за девушкой пытается, а видит в ней героиню очередного романа. Ну да, такая красавица да в боевой амуниции — в книжке, даже если она про войну, должно быть немножко и про любовь. Значит, должна быть прекрасная сеньорита, вот он и допрашивает будущую героиню, как Ксанти допрашивал. Правда, он-то отвечал, а вот Инес была молчалива настолько же, насколько обилен на болтовню Пабло. Поговаривали, что после франкистской тюрьмы у нее все тело в шрамах. Да что тело — душа в клочья порванная. Но, быть может, и просто болтали. Бог весть, что там осталось в прошлом Инес — жестокость ли тюремщиков Вальядолида, смерти близких — как у Бланки — или же раны, ни с политикой, ни с войной вовсе не связанные. Может, та самая бабка Палома приучила ее к молчаливости?

Когда-то давным-давно Хаджи довелось слушать, как двоюродная его тетка наставляет Амиру, свою подрастающую дочь — дескать, горской девушке приличествует — да, как раз молчаливость и незаметность. Амира кивала, опускала глаза… а несколько лет спустя поступила в Коммунистический университет трудящихся Востока, потом еще куда-то, выучилась, врачом стала, чуть ли не диссертацию защитила. Правда, молчаливой как была, так и осталась.

Может, и у Инес нет никаких ужасов в прошлом (хотя здесь они были почти у каждого и каждой), а просто — так воспитали? Кавказские-то девушки и женщины при всей своей скромности с оружием обращаться обычно умели не хуже отцов, мужей и братьев. И против волков могли выйти, и против бандитов не терялись. Сам он продолжал считать, что на войне женщинам не место, но — это же их родина, и Бланки, и Инес, и многих других, не могут они отсиживаться за закрытыми ставнями. Можно было спросить у Пабло — почему Инес такая. Но это казалось не слишком правильным. Молчит — и молчит. Может, у нее сегодня зуб болит. А идти надо — без нее Палома то ли примет гостей, то ли нет.

Хемингуэй, однако, продолжал девушку обхаживать.

А вот когда Пабло рассказал про дядькин берет, спина в защитного цвета потертой куртке как-то передернулась. Интересно, какое у него там выражение лица? Впрочем, и «гримаса», пробежавшая по спине, смотрелась вполне выразительно. Услышал, значит.

Экий, однако, чувствительный. Ну… сам виноват. Хотел реальности — вот тебе реальность. В которой, знаешь ли, и насмешки случаются. Новичков всегда так на прочность проверяют. Да и подсмеивался Пабло вполне беззлобно. Не пытался выставить великого писателя беспомощной обузой. Пабло-то, при всей своей склонности к легкомысленной болтовне, далеко не дурак.

И честен, что есть, то есть. Обузой Хемингуэй не стал. Отнюдь. Шел ровно, не задыхался на подъемах, не жаловался на жажду или сбитые ноги. Нормально шел. И от рюкзака не отказался.

Мост, который следовало взорвать, был невелик, но основателен, взрывчатки на него требовалось много. Изначально Ксанти планировал взять ослика, но лишний участник рейда позволял обойтись чисто человеческими силами. И это многое упрощало. Ослика после подрыва пришлось бы, скорее всего, оставить, а разбрасываться ресурсами Хаджи никогда не любил. Да и жаль животину.

— Этот? — писатель, отставший от Инес, вдруг остановился, повернувшись к шедшим следом Ксанти и Пабло. Глаза его горели азартным огнем.

Немного ниже той тропы, по которой они поднимались, два склона, до того довольно пологие, вдруг вздымались, сжимая бурлящую меж ними крошечную речку, практически ручей, превращая его в бешеный поток.

И мост, что перекинули через ручей именно здесь, в горловине ущелья, смотрелся непропорционально высоким. Словно горы выжимали его вверх. Стальные опоры, крепко вцепившиеся в камень, казались тоже слишком высокими — как ноги подросшего, но еще не взрослого жеребенка.

Примерно в середине арки между ограждениями виднелось что-то зеленоватое, но не нежно-пронзительное, как обильно пробивающаяся там и сям весенняя поросль, а тусклое, словно в зелень плеснули серой краски, — там ехал грузовик. Еще один, встречный, стоял возле левой сторожевой будки. Возле правой торчал часовой, глядевший не то вслед первому грузовику, не то в небо, с тропы не разберешь, далеко, а доставать бинокль смысла не было.

Если бы я был художником, подумал вдруг Мамсуров, я бы это нарисовал. Только без грузовиков.