Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Отличный журналист сделался вдруг несколько косноязычен:

— Он, Хемингуэй то есть, очень просил… А Эренбург… Короче, нужно поговорить.

1936, декабрь

Великий писатель жил, естественно, в отеле «Флорида», нарядном, как свадебный торт: бесчисленные полуколонны, пилястры, карнизы, портики — разве что кружев не хватало. Работал ли архитектор в стиле модерна или вовсе неоклассицизма, Мамсуров не знал. То есть термины были ему знакомы, но различить он не сумел бы даже под страхом смерти. Вот свадебный торт — это да, это понятно. Но смотрелось это великолепие, как ни странно, не безвкусным украшательством, а вполне логичным и соразмерным исполнением некоего замысла — тоже вполне логичного и соразмерного. Отель выглядел… да, пожалуй, приятным. Приветливым. Впрочем, многочисленные иностранные журналисты избрали «Флориду» в первую очередь из-за близости к почти девяностометровой пирамидальной башне «Телефоники», откуда ежедневно уходили во весь мир десятки их репортажей. Хотя, разумеется, комфортабельность «Флориды» тоже играла свою роль.

«Гейлорд», где обитали «мексиканцы» — спецы из СССР, — никто и никогда не назвал бы ни приятным, ни тем более приветливым. Ни единой финтифлюшки, ни единой хотя бы колонны — плоский серый куб, суровый и недружелюбный.

Но постояльцы его были отнюдь не угрюмы — шумели и бурлили примерно так же, как те, что населяли «Флориду». Почему советские стали «мексиканцами», Мамсуров даже не задумывался. Потому же, почему он превратился в «македонца». Международный политес и прочие высокие материи. Даже журналисты числились под псевдонимами, хотя все, конечно, знали, что Мигель Мартинес — это Михаил Кольцов. С псевдонимами военспецов дела обстояли куда строже. Даже Долорес Ибаррури — едва ли не главный рупор Республики — знала Мамсурова исключительно как полковника Ксанти. Хотя знакомили их в Москве, но — там учились многие из здешних.

Кроме Хемингуэя, в коридорах «Флориды» можно было встретить и иных персонажей «мирового уровня». Великий же писатель вроде как приехал работать над новой книгой, хотя Кольцов говорил, что книга книгой, а репортажи в Нью-Йорк отсылаются исправно.

И Эренбург тоже сказал, что Хемингуэй великий. Хотя у Ильи Григорьича и не поймешь, всерьез он или в насмешку. Одна фраза про вынь да положь ему легендарного Ксанти чего стоила. Легенды-то о нем и впрямь по всей Испании уже ходили, но здешние вообще любят легенды, это Мамсуров как-то сразу понял. Им, кажется, все равно, на пьедестал героя водружать — или на крест. Правда, временами это помогало в работе, но тратить время на «великого писателя», которому приспичило пообщаться с «легендой»… Времени было жаль, будь этот писатель хоть трижды великим. Связных стало чуть меньше, но ненамного, в штабном сейфе дожидалась гора бумаг: сводки, донесения, распределение задач, схемы операций, опять распределение задач — а на некоторые операции и лично приходилось отправляться. Он умел со всем этим разбираться, он хороший организатор и, при необходимости, и исполнитель не хуже, но и у него, как и у всех, в сутках все те же двадцать четыре часа…

Однако Кольцов ахал и чуть ли не требовал. Ибо партизанские отряды и вообще диверсионная работа — это, безусловно, важно и нужно, но Хемингуэй — это круче, чем американский президент.

— Нас-то с Ильей Григорьичем в америках печатать не станут, а «Правда» или «Известия» там у них не выходят. Ну и вообще — он же правда великий писатель! — Кольцов на комплименты был щедр.

— Миш, ну не до того мне… — отбивался Мамсуров.

— Ксанти, ты все-таки подумай. Он же уедет вот-вот, ему в Барселону надо. Он же сюда специально приехал, не только репортажей ради — документалку снимать! Сам сценарий написал! «Земля Испании», — подхватил Роман Кармен, которого Мамсуров уважал едва ли не больше, чем всех корреспондентов вместе взятых. Пусть Эренбург писал свои репортажи для всесоюзных «Известий», а Кольцов — для всесоюзной же «Правды», крупнее газет в СССР и не имелось. Однако печатное слово — это лишь слово. А кинохроника — вот она. Ни прибавить, ни убавить. Сильнее любых газетных передовиц. И реплика Кармена его равнодушным не оставила:

— Что, сам снимает?

— Что ты! Ивенс снимает, — уважительно ответил «кинооператор всесоюзного значения», как иногда именовали Романа Кармена. Заслуженно, кстати.

И Йоргена Ивенса знал даже далекий от кино Мамсуров. Его фильм о строителях Магнитки мог соперничать с лучшими игровыми картинами. Хотя казалось бы — документалка же.

— Ладно, — вздохнул он обреченно. — Раз вы все считаете, что это необходимо, придется…

Однако, пока Кольцов, Эренбург и Роман Кармен его уговаривали, «великий писатель» успел улететь в Барселону — ну очень хотел лично посмотреть, что там в Каталонии творится.

Мамсуров только плечами пожал — оно и к лучшему.

— Но ты обещал, потом не отказывайся, — Кольцов сдвинул брови, что при очках смотрелось забавно.

— Ты же говоришь, он уехал.

— Как уехал, так и вернется. Номер-то за собой оставил. Не абы какой, двухкомнатный люкс, до войны был «для молодоженов». И, заметь, журналистка его с ним улетела, а она-то точно вернется. Потому что никакая она не его, а своя собственная. Еще неизвестно, кого больше читают. Хотя, конечно… журналистика — штука однодневная, а «Прощай, оружие!» — на века.

Мамсуров читал прославленный роман урывками, тоже когда учил английский — может, потому книга оставила впечатление запутанного кошмара. Очень запутанного. И русский перевод, появившийся совсем недавно, то первое впечатление не особо исправил. Конечно — что он понимает в великой литературе? Однако и становиться объектом исследования тоже не слишком хотелось.

Может, Хемингуэй еще и не вернется в Мадрид, мало ли что ему приспичит, он же великий писатель…

Но «великий писатель» вернулся.

1937, февраль

Здоровенное, но при этом легкое, почти легкомысленное здание «Флориды» раньше, должно быть, смотрелось еще более впечатляюще. Но обстрелы никого не красят. Прилетало по этому дворцу не то чтобы часто, но некоторые окна, некогда весело блестевшие чисто промытыми стеклами, теперь зияли темными провалами или даже фанерными щитами. И мрамор облицовки был там и сям повыщерблен. И швейцар, когда-то сиявший ярко начищенными пуговицами и гостеприимной улыбкой… впрочем, швейцар-то как раз красовался по-прежнему: и