Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

И ничегошеньки отцовского или хотя бы братского не было в этом желании. Мужчина и женщина — это ведь так просто. Так немыслимо сложно. Невозможно. Война…

Или… не в том дело? Что с тобой, македонский полковник, бывший осетинский пастушонок? Ты же ничегошеньки об этой девочке не знаешь — может, у нее муж и четверо детей?

Наплевать.

И вообще: он же ничего такого… он просто смотрит. А что внутри все горит и тает, словно там, за ребрами, не сердце — свеча, которая плачет так больно, так жарко… Ничего, с этим он справится, он сильный.

Хотя бы коснуться…

Рука — словно чужая, не его — потянулась сквозь тягучий, как мед, воздух…

Подушечки пальцев вспыхнули, как ожогом, внезапным узнаванием. Словно тянулся он давным-давно, так давно, что и не вспомнить, тянулся, сам не зная куда, ломился сквозь пламя войны, которое не в силах было преодолеть иное пламя — там, внутри…

И вдруг испугался — что ты делаешь? Разбудишь!

Но Лина, товарищ Лина? — смешно — не проснулась. Только промурчала что-то неразборчивое, только вихры короткие легли чуть иначе, да и из-под тонкого одеяла вынырнула ладошка — какие у нее, оказывается, длинные пальцы, как у музыканта! — легла на его собственную, потянула, подтащила ближе, под щеку… Нос чуть сморщился, словно от щекотки, ресницы дрогнули…

Дурак ты, Хаджи, зачем девочку разбудил?

Нет, не разбудил.

Опять затихла, засопела сонно, ровно…

Так, боясь шевельнуть плененной своей рукой, он присел на низенький табурет. Руке все равно было неудобно, но он готов был терпеть это неудобство — лишь бы сидеть так и смотреть, смотреть, смотреть.

Бог весть, сколько он так просидел.

Рука совсем затекла, но это были пустяки. Но что-то щекотало, почти царапало правую щеку…

Нет, не муха. Взгляд. Он всегда чувствовал взгляды. Иногда это спасало жизнь.

Что — кто? — может угрожать здесь, в маленьком госпитале старого Антонио?

Однако ж ощущение чужого взгляда тревожило.

Ничего ведь страшного не успеет случиться, если он на мгновение отведет глаза от спящей Лины?

Отвел. Совсем немного — чтобы встретиться с другими глазами.

Стоявший в дверях Антонио улыбнулся — криво, одной стороной рта, вторую стягивал шрам, принесенный с Первой мировой. Улыбнулся — потому что понял, что Ксанти его заметил, — поманил пальцем. Хаджи взглядом показал на собственную ладонь, прижатую щекой Лины, — но старик погрозил — тем же пальцем — и опять поманил.

Ладонь Хаджи освобождал так осторожно, словно от этого зависела его жизнь. Может, и вправду зависела?

В голове еще немного гудело, но уже едва слышно. И в коридор удалось выйти, не то что за стены не хватаясь, а так, словно не было никакого взрыва, никакого беспамятства. Интересно, сколько он вот так, без сознания, провалялся?

— Куанто? — вспомнил он испанское слово. — Сколько?

Антонио понял, показал два пальца — дескать, два дня. Еще и повторил:

— Дос диас, — изобразив лицом бессмысленную маску с закатившимися глазами.

Потом тщательно, с ног до макушки, осмотрел пациента — только сейчас Хаджи осознал, что на нем, кроме просторных белых кальсон и повязки на плече, ничего нет — значит, вот так, голышом он на спящую Лину пялился. Стыдоба. Антонио поворачивал его туда-сюда, тыкал то там, то здесь, смотрел вопросительно — Хаджи лишь улыбался и головой мотал, дескать, нигде не болит. Только когда старик плечо прощупывал, чуть сморщился — мол, тут немножко больно.

Потом старик глядел в глаза — в один, в другой, в оба сразу. Показал жестами: дотронься указательным пальцем до носа. Хаджи исполнил. Потом еще и на одной ноге пришлось постоять — сперва на правой, потом на левой. Потом целитель — почему-то его тянуло называть именно этим старинным словом — что-то шептал, отходя, а Хаджи должен был показывать, что слышит.

А вот когда осмотр закончился, в Антонио словно бес вселился. Взгляд сделался строгим, даже сердитым. И голос тоже — да, старик точно был пациентом недоволен. Даже возмущен:

— Ты, Ксанти, может, и гениальный партизан, и глаз у тебя орлиный. А только все одно — слепой…

Понимал Хаджи дай бог одно слово из десяти, но жестикуляция — о, старик умел донести то, что хотел сказать! И плевать ему было на языковые барьеры!

Слепой? Но что еще могло означать зажимание ладонями глаз? Вот опять: зажал, отвел ладони, и согнутым пальцем Хаджи по лбу постучал:

— Чикита глаз с тебя не сводит, а ты? — гневно бурчал Антонио, показывая то на нее — за открытой дверью в палату, — то на Ксанти, прижимая руку то к сердцу, то к глазам. — И тебе она по сердцу, я-то вижу. Зачем мучаешь?

Чикита… Девочка.

— Лина… Почему… здесь?

Старик жестами показал, что сделал укол, чтобы девушка заснула.

— Рикардо спроси… Чикита тебя вытащила…

— Лина? — тупо переспросил он.

Ребенок, метнувшийся за линию фронта, чтобы спасти, — дети не думают об опасности? Не может быть. Просто он чего-то не понял в яростной жестикуляции старика.

Согнутый коричневый палец вновь постучал ему по лбу. Потом, показав на спящую девушку, старик изобразил, что взваливает что-то на плечи, потом словно руль автомобильный начал крутить…

— Рикардо спроси, — повторил он наконец.

Значит, не Мигель и не Санчес — да и вправду, до того ли им было? — его вытащила… Лина? Уговорила послать группу и сама пошла — как ее взяли-то? Но тогда Антонио так и сказал бы, а он ни словом, ни жестом не намекнул ни на какую группу? Назвал бы имена — но ведь только и твердил про Лину. И вот эта пантомима «мешок на плече»… Это она так Ксанти тащила?

Одна? В тылу франкистов?

Немыслимо.

Но как-то же Ксанти переместился от Талаверы в Мадрид — не святым же духом.

И Рикардо, который в