Полковник Ксанти. Легенда разведки - Олег Юрьевич Рой

Обратной дороги Лина не запомнила.

Пришла в себя, почувствовав, что ее трясут за плечо. Не сразу сообразила, что это Рикардо. И сидит она по-прежнему за рулем. А машина стоит возле здания, куда в очередной раз переехал штаб.

Свои. Она в Мадриде. Добралась…

— Ксанти… — звуки едва удалось протолкнуть сквозь пересохшее, забитое пылью горло. — Где…

В машине она была одна.

Рикардо опять похлопал ее по плечу:

— Живой, только без сознания, мы его уже наверх отнесли. Антонио говорит, что ничего особо серьезного, руку пробили, но то ерунда, разве что контузия, — когда-то давным-давно, старик Антонио, совсем еще не старик, прошел всю Первую мировую военно-полевым хирургом — никого там не интересовало, что медицинский факультет он не закончил, главное — те, кто попадал к нему на стол, выживали ничуть не реже, а то и чаще, чем у коллег, потом работал в госпитале, потом сил не стало, но едва начался тот мятеж, явился и заявил, что, несмотря на возраст, он Республике еще может послужить. Почему пришел к интербригадовцам, а не в один из республиканских отрядов, никто не спрашивал. Главное, в ранениях старик понимал как мало кто. — На тебя посмотрел, но не полез, сказал, после еще поглядит, а пока, дескать, присматривайте, если в обморок или еще чего, то зовите. А ты тут сидишь и как каменная.

— Живой… — повторила она все тем же хриплым, почти скрипучим голосом.

— Живой-живой, — закивал Рикардо. — И ты живая. Сама-то цела? Не ранили?

Она не то кивнула, не то мотнула головой. А как прикажете отвечать — да, цела, или нет, не ранили? Но Рикардо вроде понял.

— Вот и отлично, — он улыбался мягко, ласково, словно с ребенком разговаривал. — Давай из машины вылезать. Откуда ты ее взяла-то?

Лина только плечами пожала. Машина? Какая машина? А, да. Кажется, она вон там за углом стояла… Ладони словно срослись с рулем.

— Товарищ Лина! — теперь голос Рикардо звучал строго.

Она только слабо дернула ртом — попыталась улыбнуться.

— Ну-ка быстро — хлебни вот!

В зубы ткнулось что-то твердое — фляга?

Фляга. Нет, не та, из которой она поливала Ксанти, другая, попроще, без кожаного чехла, с помятым колпачком, который Рикардо, недоуменно взглянув — что это тут мешает? — сунул в карман. И опять принялся тыкать в Лину флягой.

Да, верно, горло ужас как пересохло, наверное, если заговорить, получится натуральное воронье карканье. Надо глотнуть и не сидеть тут роденовской статуей.

Первый же глоток обжег так, что она закашлялась. Коньяк? Ром? Водка? Виски? Или вовсе самогон? Как по-испански будет «самогон»? Не могла же она забыть! Водка здешняя, виноградная то есть — граппа, а самогон? Почему-то очень важным казалось вспомнить. Хотя зачем бы ей? Рикардо заставил сделать еще несколько глотков — может, пять, а может, двадцать. Неважно. Важно, что она — здесь, и еще важнее — что Ксанти здесь.

Рикардо смотрел на нее… странно:

— Знаешь, я ведь Долорес видел. Вот как тебя сейчас. И слышал, как она говорит. Действительно, Пассионария…

Пассионария — страстная, неудержимая — называли Долорес Ибаррури. Лина и сама ее видела — еще в Москве — только издалека. И признавала — прозвище заслуженное, страстности, неудержимости, способности увлекать за собой в Долорес было на десятерых.

— При чем тут… — она неловко пожала плечами.

— Она вот речи говорит, нет, без этого тоже нельзя, совсем нельзя, но ты… — Рикардо нахмурился, словно пытаясь что-то понять. — Машину-то у кого угнала?

— Там, за углом, — Лина махнула рукой, которая отклеилась от руля на удивление легко, а ведь только что казалось, что руки с этой кривой загогулиной срослись.

И пистолет — маленький, как будто серебряный — так и не пригодился… Хорошо… Убивать было страшно. Наверное, страшнее, чем умирать.

Увязнув в обороне республиканцев, разозленный провалом плана «войти в Мадрид 7 ноября» Франко решил стереть «коммунистов» в порошок. Если при этом пострадает Мадрид — тем хуже для Мадрида. Планируя триумфальное взятие, каудильо очень рассчитывал, что штурму поможет «пятая колонна» — но никакого «взрыва изнутри» не случилось. И вообще — поторопился генералиссимус с громкими заявлениями. В оправдание провала даже заявил, что Сталин прислал на подмогу Республике полмиллиона солдат (на самом деле общее число советских военных специалистов в Испании не превышало трех тысяч за весь период 1936–1939 гг.)

«Республиканские» истребители (советские, собственные у республиканцев появились позже) изрядно проредили авиацию Франко, так что днем те вылетать просто боялись. Однако ночные бомбардировки стали много сильнее. Тысячи погибших, десятки (и даже сотни) разрушенных домов.

Но Мадрид держался. Именно тогда обрел невероятную популярность лозунг No pasaran! — они не пройдут.

К 25 ноября 1936 года наступление франкистов на столицу окончательно захлебнулось.

Мадрид оставался республиканским еще два с половиной года.

Гудение мухи было невыносимым. Оно то усиливалось — вот-вот, в следующую секунду щека, лоб или нос почувствуют раздражающее касание, — то вдруг ослабевало. И опять усиливалось. И опять ослабевало.

Отогнать бы проклятую тварь — но руки не слушались.

Как тогда, в больнице владикавказской, когда тиф наваливался свинцовой тяжестью, давил, душил, не то что пошевелиться, вздохнуть — и то не получалось.

Тогда его спас Волк. Нет, не тем, что привел помощь. Хаджи-то и не помнил, как его из больницы вытаскивали, как везли на подводе, в себя пришел уже в хижине, под негромкий разговор двух женщин, что оказались не просто сочувствующими — родственницами. Но это было позже. А когда дыхание истончилось, вот-вот оборвется, в ладонь ткнулся холодный нос, и шершавый язык прошелся от пальцев до запястья, а после и по щекам, по губам — и стало можно дышать. Волка там, в воняющей карболкой и кровью палате, быть, конечно, не могло — кто бы пустил собаку в больницу. Но посреди мутного липкого бреда он — был. И бред отступал, и воздух переставал быть ядовитым, и сердце билось ровнее…

Как будто вчера было — а ведь больше пятнадцати лет тому…

Волк погиб на обрыве над ручьем, притоком Камбилеевки, ты сам завалил его камнями… Не придет, не поможет,