На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Карпович вскочил с места и выразительным движением огладил перед собой нечто воображаемое. Несколько девичьих смешков послужили ему скромной наградой.

Кабира опустила глаза. Декан, не меняя усталого выражения лица, посоветовал Карповичу сесть, не пестрить, а лучше с надлежащим усердием приголубить Поляхова – автора учебника «Теоретическая и прикладная механика». Тут уже прыснули юноши – Артём Михайлович не слишком ревностно следил за соблюдением принятой в профессорской среде дистанции в отношениях с бурсаками. Кабира от смущения ещё пуще залилась краской.

– Трепетная, – переглянулась с подругами Люда Краева, требовавшая от всех называть её Милой. – Как гимназистка.

Краева считалась лидером мнений среди девичьей части курса и уверенно вела себя с мужчинами. У неё был масленый, порочный взгляд и предпочтение к колготкам ярких цветов, а когда она проходила мимо Разжогова, то всякий раз старалась выразительно коснуться его упругой грудью. Говорили, что родители Милы богаты и довольно влиятельны, однако это (иное дело, будь они строги) ничуть не мешало ей жить в своё удовольствие – она слыла энтузиасткой всякого рода вечеринок и была охотница до разговоров о любви, начиная беседу примерно так: «Когда любишь, постели тебе уже недостаточно». Удивительное дело – ей казалось, будто всем ужасно интересно знать, что у такого-то конец тонкий и длинный, как карандаш, а такая-то любит предаваться утехам на столе, распластавшись на нём, точно курица для разделки.

Миле декан ответил:

– У Кабиры самый высокий балл по ЕГЭ. Выше нет ни у кого на курсе. Так что, если понадобится, она и вас, альтушек, подтянет.

На этом Артём Михайлович посчитал свою миссию завершённой и степенно удалился.

Не поднимая глаз, Ежова проследовала по проходу между рядами к свободному месту за дальним столом, где одиноко сидел Даня Селиванов, сирота и по жизни – его родители четыре года назад погибли в автомобильной аварии.

Инна Карловна, поправив на голове трудоёмкую причёску из крашенных в медно-рыжий цвет волос, продолжила занятие. Однако до конца пары динамика, кинематика и статика твёрдого тела больше уже не интересовали Разжогова – он то и дело оглядывался на Кабиру, целомудренно мечтая и в мечтах досадуя на то, что место рядом с ним за столом занимает Овечкин. Будь это не так, новенькая не прошла бы мимо – и теперь, источая ягодные ароматы кисельных берегов, сидела бы с ним по соседству.

В Петербург, как выяснилось в тот же день (новости на курсе распространялись с удивительной скоростью), Ежова приехала из Орска. В жилах её смешались русская и казахская крови, и, как это иной раз случается у метисов, не скрестили клинки, а напротив – одарили Кабиру невыразимой прелестью, собрав воедино все лучшие черты, присущие представителям обоих народов.

Всё прошлое в Разжогове в тот день словно оборвалось.

Когда прозвенел звонок, Разжогов, скашивая глаза за плечо, вместо второго закона Ньютона изучал тонкую шею Кабиры, с просвечивающими под кожей венами, в которых билась слившаяся воедино кровь потомков славян и золотоордынцев.

Инна Карловна поднялась из-за стола и вышла из аудитории. Студенты, устремившись следом, скучились в дверях – и в этот миг, перекрыв фоновые шумы, аудиторию огласил сочный звук пощёчины. Все обернулись. У дальнего стола стоял бледный Карпович, злым взглядом испепелявший хрупкую спину идущей к выходу Ежовой.

* * *

До зимы Разжогов так и не нашёл ни повода, ни внутреннего усилия, чтобы сойтись с Кабирой ближе. При одной мысли о том, чтобы решиться, подойти и заговорить с ней о сокровенном, всё его существо немело – слишком это было желанно, слишком пугающе.

Разжогов вовсе не был скромником, но тут словно запрет – с ней, как с другими, невозможно. Его сковывало неясного происхождения безволие, какое бывает во сне; Разжогов списывал его на счёт рыхлости доставшейся ему по наследству породы, которую так и не укрепил подростковый бокс.

Месяц за месяцем они по-прежнему оставались друг для друга просто приветливыми сокурсниками – и только. Благо, никто другой, кажется, не спешил опередить Разжогова – это его утешало, но вместе с тем и расслабляло.

Потом началась зимняя сессия с зачётами, экзаменами и беспутными попойками в промежутках между ними, происходящими по большей части в общежитии на Новоизмайловском. В попойках не принимала участия из всей группы, пожалуй, одна Ежова. Кабира избегала застолий, да и вообще сторонилась компании сокурсников: ведь они жили на ощупь и учились как будто не всерьёз, словно играя; она же жила и училась – вдумчиво и целеустремлённо. Взаимно отвергаемая (спокойно, без обид) отвергнутыми ею товарищами, вечерами напролёт, пока её беззаботная соседка по комнате, крашеная блондинка Ангелина, наслаждалась свободой взрослой жизни, Кабира упорно постигала науку за письменным столом, ничуть, казалось бы, не тяготясь столь трудно выносимым в юности одиночеством. (Разжогову, например, не хватало на это душевных сил.)

Теми же вечерами Разжогов с Овечкиным сидели в его комнате-келье, окутанные клубами табачного дыма, извергаемого старостой группы (курить в комнатах общежития запрещалось, но – недостаточно строго для исполнения запрета), и за бутылкой вина или водки, удивляясь внезапно распахнувшейся в них глубине, вели философические разговоры. Вася жил на Петроградской возле «Ленфильма», и, хотя слегка надувал щёки, открывая Разжогову непарадные тайны Петербурга, сам между тем любил бывать в общежитии, ценя царившую там – стоило миновать вахту – атмосферу вольности, которой ему не хватало под родительским кровом.

– Война мышей и лягушек, – закуривал очередную сигарету Овечкин. – Оставь ты эту тяжбу злых и добрых дел. Она никогда не закончится. Известно: на одной чаше – жертвы, невинные и виноватые, на другой – Победа и Гагарин. Уже оскомина…

Разжогов отвечал:

– Просто не люблю вот этого: как же ненавидим мы Советы за то, что презирали деньги и позором считали наживу… За то, что бесплатно учили, что извели чуму и холеру, что врачевали даром и даром давали крышу над макушкой… За то, что воздвигали улей пчёл трудовых и не вводили во искушение, за энтузиазм великих строек и освоения пустых земель… За то, что не забывали обещаний и исполняли угрозы, что всё, как могли, делали сами – от иголки до ракеты… За то, что тащили и не пущали, а лучшее кино и лучшие песни – всё-таки сняты и спеты при них… За любовь без корысти, за наивность мечты – за это проклинаем Советы на всю длину вечности. Вот чего не приемлю.

Вася Овечкин улыбался:

– Понимаю, но… Не смотри назад. Это запрещено. Это запрещалось во все века. И за этим всегда следовало