На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Она обвела взглядом собравшихся, словно пересчитывая по головам.

– Ежову приглашали? – спросила наконец.

– Я звал, – кивнул Селиванов. – Не пришла.

– Плохо звал. – У Милы была новая причёска – на виски падали пружинки локонов, и она ими время от времени встряхивала.

– Хочешь колючую в омут заманить? – бросил на Милу шальной взгляд Карпович. – Дохлый номер.

По жизни Карпович всё же больше был азартным болельщиком, чем форвардом на поле, хотя казаться перед другими хотел именно последним.

– Имею намерение. – Краева поднялась из-за стола. – Или сегодня не праздник?

Девицы одобрительно зашумели.

– Безнадёжно, – глядя вслед скрывшейся за дверью Краевой, заверил Селиванов. – Не придёт.

Гости непринуждённо болтали, шутили, азартно накладывали в тарелки салаты. Один Разжогов в ожидании итога Милиной затеи сидел как замороженный.

Вася Овечкин для развлечения публики загадал головоломку:

– Представьте… Вот, скажем, приехал дачник в захолустный городок, пришёл в магазинчик садового инвентаря и дал хозяину в залог купюру… Допустим, пятитысячную. Чтобы тот не продавал до завтра единственную имеющуюся в наличии газонокосилку. Завтра, мол, он приедет с женой, и если той газонокосилка придётся по душе, он её купит. Владелец магазина взял купюру, отправился в автомастерскую и отдал механику долг. Механик взял деньги и отдал свой долг хозяину мясной лавки. Хозяин лавки отдал долг фермеру, разводящему бычков. Фермер – печнику за починку камина, печник – стекольщику, застеклившему ему веранду, стекольщик – хозяину заправки, а тот – владельцу магазина садового инвентаря. – Тут Вася совершил движение рукой, которое могло означать всё что угодно. – Назавтра дачник приехал с женой, и та сказала, что газонокосилка ни к чёрту не годится – допустим, не подходит под цвет её глаз. Дачник попросил залог обратно. Владелец магазина отдал купюру. Каждый остался при своём, но и все долги городишки были оплачены. В чём фокус?

– Нам интересно, – признался за весь стол Карпович, – прямо исчесались все.

Но головоломка осталась неразгаданной, потому что в этот миг дверь отворилась – и на пороге с торжествующей улыбкой на лице возникла Краева. Вслед за ней под одобрительные возгласы в комнату вошла Кабира, как обычно – смущённая и словно бы извиняющаяся за своё существование.

Потеснившись, Ежову усадили за стол, и тут же в стаканы потекло вино, а в рюмки – водка. Карпович, повелев мужчинам встать, произнёс предсказуемый тост за присутствующих дам, при этом предложив, чтобы следующие здравицы были посвящены напрямую каждой из участниц вечеринки (разумеется, по выбору тостующих). Идея была с воодушевлением поддержана. Все выпили и расселись по местам. Одна Кабира лишь едва смочила в вине губы.

Селиванов провозгласил тост за белокурую Ангелину, любительницу яркой косметики, воспев её достоинства и назвав райской птицей в здешних зелёных джунглях (намёк на коридоры общежития, выкрашенные в бутылочный цвет). Аплодисменты и звон стаканов. Следом болтливый Карпович вновь взял слово и восславил чумовое обаяние Милы Краевой, попутно припомнив ей и вызывающий колер колготок, и заснеженный газон, и что-то ещё, обозначенное многозначительными намёками, но напрямую так и не названное, – то ли напускал туману, то ли была между ними какая-то общая тайна. И снова шум, смех и стеклянный звон.

В этот миг Разжогов остро, до жаркой дрожи осознал, что пришёл его час – или теперь, или никогда: не воспользоваться обстоятельствами – преступление против возведённого им храма, против гулко ворочавшихся в Разжогове, как дальний гром, одновременно окрылявших и сковывавших чувств. Будто сияющая трещина молнии расколола тёмную тучу в его душе. Будто кто-то неведомый легонько подтолкнул в спину: «Твой ход – ходи!». И он поднялся над столом. Поднялся – и сбивчиво, но каждый раз выправляясь и находя нужные слова, сказал… Сказал, что есть стрекот и звоны летнего луга, есть певчая вода на перекате – её струи как струны, есть музыка высоковольтных проводов и хор фарфоровых изоляторов, есть литавры небес, симфония звёзд и цветомузыка радуги… Весь мир – звучит! И Кабира – тоже музыка, которую, раз услышав, больше не забудешь…

– Знаем, знаем! – хохотнул Карпович. – Есть такие песенки – репей!

Но Разжогов уже сказал, что хотел.

Кабира слушала, потупившись, потом посмотрела Разжогову в глаза – и в этот миг он безнадёжно и радостно понял: готово, дело сделано, ему не избежать того, что уже давно, туманное и неясное, неодолимо надвигалось на него. Всё былое тут же показалось Разжогову жалким вздором перед этим взглядом. Именно этой минуты он ждал и боялся, потому что за ней – или что-то невыносимое, ужасное, как гибельная снежная лавина… Или – счастье.

Очнулся он от звонкого:

– Нет уж, нет уж – до дна! До дна!

Это Мила подбадривала Кабиру, которая, запрокинув голову, судорожными глотками – видно, что ей было не в привычку, – допивала из стакана вино. На глазах сокурсников подобное происходило впервые; похоже, это была новость и для самой Ежовой.

Что случилось? Такова сила произнесённого им тоста? Разжогов, чуть подогретый водкой, приятно льстя себе, подумал, что человеческая речь, если это не чепуха, не вздор, не порожнее дуновение бла-бла-сферы, обладает собственной энергией, как обладают ею огненная или водная стихии, – вовремя сказанные правильные слова способны повелевать людьми, способны спасать и губить. Это было откровение, это была простая и несомненная истина. Именно так – спасать и губить… Ибо горе тому, кого правильные слова застали врасплох.

Потом звучали новые тосты – говорил Овечкин и другие… Никто не остался без внимания – все присутствующие барышни были отмечены и учтены.

Включили музыку, погасили светильник под потолком, зажгли настольную лампу – в полумраке комнаты начались танцы. Разжогов видел, что Кабира опьянела – она нетвёрдо покачивалась в объятиях Карповича, руками обхватив его шею, как опору; он что-то нашёптывал ей на ухо, она смеялась. Почему Разжогов допустил? Виной тому – всё та же рыхлость породы, цепенеющей тогда, когда нужны решимость и отвага.

Потом все снова уселись за стол, говорили речи, пили… Кабира совсем поплыла, и назойливо крутящийся вокруг неё Карпович, придерживая Ежову за талию, вызвался сопроводить безвольно обмякшее тело до комнаты. Белокурая Ангелина вполголоса напутствовала:

– Карпуша, фас!

Мила нехорошо улыбалась; пружинки локонов на её висках дрожали. Разжогов подумал, что женщины – даже при видимой приветливости – беззаветно ненавидят тех, кто чище, способнее, целеустремлённей их, и никогда и никому этого не прощают. Он хотел напиться, но у него не получалось. Отчего же реальность такова, что без оговорок принимать её можно лишь приукрашенной воображением? Почему холодный взгляд на вещи, позволяющий увидеть их