На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

наказание. Вспомни Орфея, вспомни жену Лота, вспомни всех, кто смотрел в прошлое и там искал образ будущего – «Аненербе», древние укры… И себя тоже вспомни. Человека неизменно наказывали за то, что он обернулся.

Вася вновь щёлкал зажигалкой. Он постоянно курил – и оттого создавалось впечатление, что из-за своей тонкой душевной организации, которую может невзначай разладить напитанный тихой грустью сырой петербургский воздух, он способен дышать только через сигаретный фильтр. Вообще, Овечкин был во всём необычайно самобытен (так казалось Разжогову), и даже шарф вокруг своей шеи закручивал каким-то специальным узлом.

– А ещё его наказывали за слово «любовь», в котором не было самой любви, – круто поворачивал разговор Разжогов. – И за счастье, которое, не будучи счастьем, таким казалось. Потому что любовь – это такой инструмент, который оценивает тебя, измеряет и взвешивает… Но сам ты этого – не знаешь и не видишь, если в тебе такого инструмента нет. А тебе, дураку, кажется, что, если в тебе его нет, – ты неуязвим…

Пока другие жили на ощупь и учились не всерьёз, Кабира преуспевала по всем предметам. Профессора её хвалили, а Инна Карловна, выводя пятёрку в её зачётке, говорила: «У вас редкие способности. Вам следует идти в науку». Ежова смущённо улыбалась и опускала взгляд.

Не подавая виду, сокурсники завидовали ей, – а Кабира, не подавая виде, завидовала им: таким беспечным, лёгким, умеющим из всякой чепухи сделать праздник и жить вслепую. Она видела, как после зимней сессии из группы отсеяли двоих, не выдержавших экзамены, – видела и делала закономерные выводы. А остальные? Поразительная беззаботность: остальные простились с неудачниками, словно бы не открывая глаз, и тут же о них позабыли, не извлекая урока и не допуская, что вслед за этими двумя может подойти и их черёд.

Мила Краева, охочая до разговоров о любви, и вовсе наколбасила. Однажды полицейские, проезжая в патрульной машине по Кузнецовской улице, обнаружили её на газоне, недалеко от грузинского ресторана «Чито Гврито», где Мила в апельсиновых колготках с пьяным хохотом каталась по присыпанной свежим снегом пожухлой траве. Её доставили в отдел, но и там она вела себя неоправданно дерзко – сбила с дежурного фуражку и угрожала весь состав отдела лишить погон, – благодаря чему сведения об инциденте дошли до деканата. Миле грозило отчисление – весь курс вразнобой гудел от этой новости, как оркестровая яма перед увертюрой… Но обошлось: отделалась предупреждением. Слухи, между тем, ходили разные:

а) Краева откупилась;

б) отец Краевой подключил связи или употребил власть;

в) Краева переспала с Артёмом Михайловичем.

Карпович настаивал на последней версии – и в её доказательствах был увлечённо многословен. Когда он вещал, он был уверен, что остроумно и изящно мыслит, хотя к работе ума его шутовские упражнения не имели никакого отношения. Скорее, тут можно говорить о механическом повторении расхожих и довольно сальных острот, часто употребляемых и потому уже почти потерявших всякую остроту, – причём о повторении в забавных и нелепых сочетаниях. Так действует искусственный интеллект, если ему недостаточно чётко сформулировали задачу.

* * *

На каникулах в родном Светлом Яру Разжогов постоянно думал о Кабире.

Он думал о том, что любовь – это такая религия, в храме которой божеству поклоняется только один богомолец. Ведь ты любишь – потому, что кто-то стал для тебя божеством, и нет ничего желаннее соединения с ним. Но если появится ещё хотя бы один прихожанин – храм тут же превращается в бордель. Или – в круги Дантова ада.

Во время кутежей в компании старых друзей и их подруг, жаждущих встречи с фартовым куликом, перепорхнувшим из своего приевшегося болота в трясину мечты, он смотрел по сторонам – и испытывал противоречивое и новое для себя чувство узнавания и отторжения. Нет, всё это теперь было не его… Все эти мрачные забегаловки и шалманы, где пивная отрыжка, грубый флирт и блестящие от чебуреков губы перемешаны в одну окрошку, где даже морозный утренний туман пахнет прокисшим супом… Там пьют допьяна, едят пока лезет, любят женщин где придётся, и лица людей там лукавы и нечисты. Ему было немного стыдно за это новое чувство, словно бы он что-то в себе предавал, но ничего поделать с собой Разжогов не мог. Так изменила оптику его хрусталиков Ежова, не пошевелив для того даже пальцем. И ему, чтобы оставаться своим, чтобы не прослыть спесивцем и павлином, тоже приходилось пить, есть покрытые волдырями чебуреки, любить какую-то прилипшую к его плечу кошёлку, которая будет верна ему до самого утра…

Разжогов тосковал от мысли, что где-то ведь, чёрт побери, есть чистая – без чада – жизнь, и непритворный, чуткий разговор. И душа его взывала к небесам, чтобы те указали верный путь к тем отмытым до блеска берегам, где на пьедестале его ждёт Кабира. Тогда он в тысячный раз давал себе слово наконец открыться ей, всё сказать, а дальше… будь что будет.

* * *

Начало второго семестра Разжогов встретил с облегчением, хотя ничто после его возвращения в Петербург по существу не поменялось – студенческая жизнь шла своим чередом, а безволие и внутреннее оцепенение по-прежнему не позволяли ему решиться на отчаянное признание. И так – до самой весны.

Накануне 8 марта в город пришла оттепель. Сначала было пасмурно, потом разъя́снело, и из-за облаков выглянуло ещё несмелое, однако уже и не ледяное солнце.

На следующий день с крыш потекло, воздух наполнился смутным, но светлым предчувствием и неопределённым, но радостно волнующим ожиданием.

Разжогов с Овечкиным отправились в магазин. Когда, побрякивая бутылками и бережно следя за сохранностью кипы завёрнутых в бумагу тюльпанов, они возвращались в общежитие, возле одного из домов на Новоизмайловском их чуть не накрыл пласт сорвавшегося с карниза крыши снега. Они восторженно переглянулись. Событие их не напугало, напротив – развеселило: в мире – весна, они молоды, бодры, легки и почти бессмертны.

В комнате Дани Селиванова готовился пир – мужская часть группы собиралась чествовать сокурсниц. Нарядные девицы, довольные поводом и предвкушавшие лестное к себе внимание, тоже не сидели без дела: рубили на кухне салаты, жарили куриные бёдрышки, доставали из запасов домашние закрутки, носили яства и накрывали поляну, собрав по комнатам остальных участников пестринки разномастные тарелки, вилки, рюмки и стаканы.

Из питерских, живущих в родительских гнёздах, были Овечкин, Карпович и Мила Краева, остальные – сборная общежития со всех краёв страны.

Наконец, сели за стол. Селиванов взял в руки штопор, намереваясь открыть дамам вино, Карпович ухватил за горло бутылку водки.

– Нет-нет! – в театральном порыве