На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

– Но что же делать с болью?

– Ничего. Терпеть, скорбеть и искупать. – Овечкин погасил в пепельнице окурок и тут же подкурил новую сигарету. – Слышал, наверно, что внутриутробное развитие повторяет основные стадии филогенеза организма?

– Чего?

– Понятно… Так вот, что-то подобное происходит с людьми и после рождения. То есть изгнание из рая всегда случается с нами вновь – как земная мистерия, как важнейшее в жизни событие… Допустим, прощание с детством. Да… Мы расстаёмся с ним резко, разом, хотя потом эта резкость стирается в памяти и как-то сглаживается… Но само детство остаётся для нас раем и родиной души. Отец там всегда – самый сильный, а мать – самая красивая. Там тебя любят просто за то, что ты – это ты… И там ещё ничего не известно о смерти. Только в момент изгнания открывается эта нелепость – что в мире есть смерть, и она непременно придёт за тобой.

– Не только смерть. Ещё там обман, подлость, предательство…

– Ну да, и обман. Теперь, после изгнания, он заполняет всю нашу жизнь – до крышки гроба. Недаром сказано: будьте как дети. Будьте как дети, иначе нет вам дороги в Царство Небесное. Потому что это царство – их. Понимаешь? Их – уже не наше. Оно, это царство – без смерти и без лжи – детское. И нам нечего там делать с нашими законами эквивалентного обмена – они всё равно в тех краях не работают.

Вечер был светел, как бывают светлы майские петербургские вечера. Запах табачного дыма мешался с запахом кофе, доносящимся из открытой двери клуба.

Разжогов смотрел на свои руки – и думал: пусть так, пусть он не будет счастлив, пусть счастье не там, куда изгнан человек, но… он не сможет её забыть. Он никогда не сможет этого сделать. Он будет помнить Кабиру всегда – ведь она подарила ему знание того, какого чуда он лишён. Время – врачует, но сколько бы слоёв прошлого на эту рану ни легло, он будет помнить Кабиру до последних дней. До той поры, пока небесный сержант не скомандует ему освободить землю и сдать тело.

Разжогов нащупал в нагрудном кармане билет. Поезд на Орск с пересадкой в Москве отправлялся через два часа.

Путёвые: снимки на память

Стужа

Момент – девяностые, пора бедовой распутицы: сыплется сырой трухой закон, хлещет через край и половодьем заливает взлохмаченное ветром перемен пространство пьянящая, лукавая и ядовитая свобода.

Место – Петербург, проваливающийся в сумрачную складку века, ветшающий, сбрасывающий штукатурку и лепнину, как отсохшую кору. Над Невой – белёсо-голубое небо, под которым мечутся чайки и гуляет холодный и яростный ветер. В лучах весеннего солнца, слепящих и лихорадочных, златоглавому Исаакию грезится, будто в какой-то прежней жизни он умел то ли летать, то ли плавать, – расправив паруса и поймав в них ветер, как на крыльях несётся храм вслед за солнцем по дымчатым лазурным волнам к заваливающемуся горизонту в поисках неведомой безгрешной земли, покрытой милостью Царя Небесного… И от таких сладких грёз и цветных видений нисходит на храм благодать. Только немножко колет и побаливает сердце в бывшей алтарной части…

Первая неделя апреля. Снег уже сошёл, и город явил на свет всю неприглядную изнанку долгой зимы – мусор, чёрную копоть осевших моторных дымов, побелевший от соли прах дорожной посыпки, а в скверах, на газонах и набережных – оттаявший собачий кал. Ветер гонит по улицам пыльные метели, закручивает седые смерчики.

В подсобке кафе на углу Заневского и Шаумяна хмурые люди решают вопросы. Их лица тверды, как скорлупа ореха.

– С кем разговариваем? – хрипло интересуется Стужа.

Так положено, и, поскольку в их с Гудком паре он – старший (сегодня они работают вдвоём; Пуля и Пиночет – в запасе), говорить – ему. Тон такой: мол, мне до ваших дел – совой об сосну; безучастный тон – вопрос формальный.

– Известно – с пацанами, – неприветливо отвечает усатый; ему на вид крепко за тридцать, лицо – орех, взгляд заточен остро.

– Такой молодой, а уже пацан… – басит под нос Гудок (сто восемь килограммов боевого веса), и – громко: – Ясный пень, не с барыгами. В чём вопрос?

Тех – тоже двое: усатый и второй, коротко стриженный, с рыжей гайкой на пальце. Неторопливо погладив усы, первый излагает вопрос: эта падла (узловатый перст метит в негоцианта Вадика, мутящего дела под опекой Стужи, а сейчас сжавшегося в углу) год назад взял у их коммерса (палец перенацелен в сторону невзрачного типа в кепке-восьмиклинке) десять штук баксов. Не просто так взял – под десять процентов в месяц. Полгода парил, что вот-вот отдаст, а потом, сучок, с хаты слился – еле нашли. С процентами набежало (коммерсант в восьмиклинке семенит к Стуже и суёт бумажку, видимо, расписку, от которой тот лениво отмахивается) двадцать два штукаря зелёных.

– Было? – Стужа мрачно поворачивается к Вадику.

Тот кивает, судорожно сглатывает мешающий дышать ком и несёт околесицу, обычную в подобных обстоятельствах: подвели партнёры-злодеи, пожар на складе, потоп в кафе, трагические обстоятельства личной жизни, – словом, коммерс наблудил, признаёт свою неправоту, готов отдать долг, но не теперь, а в ближайшем будущем, потому что сейчас в кармане – вошь на аркане да блоха на цепи. Что Стужа и разъясняет крыше пострадавшей восьмиклинки.

В подсобке воздух затхлый, пахнет пылью, из голой лампочки под потолком сочится неуютный свет. Разумеется, никакого восторга такой расклад ни у усатого, ни у того, что с рыжей гайкой, не вызывает, поэтому от них поступает встречное предложение – порвать падлу в клочья, забрать всё, что есть, а самого посадить в подвале на цепь, как ту блоху.

Вести разговор с пацанами, особенно по вопросу долга, – дело тонкое и ответственное: если что, могут и за язык притянуть.

– Братан, не катит, – вступает в дебаты Гудок. – Тут красиво не разойдёмся.

И убедительно, на пальцах, доказывает неприемлемость предложенных действий – во-первых, у фигуранта нет ценного имущества, достойного этих серьёзных слов, а во-вторых, нервная система у его родни расшатана, как больной зуб: сразу ломанутся к ментам. Кому это надо?

В ходе получасового диспута становится ясно, что о процентах не может быть и речи.

Усатый запускает пятерню себе под шиворот и в сладкой задумчивости чешет спину.

И тут Стужа выкладывает козырь:

– Пацаны… – Драматическая пауза. – Эта