На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

нахватался?.. Не выдержав нашего пристального внимания, директор колется и опрометчиво упоминает о круглой сумме наличных, только что поступившей в конторский сейф. После недолгих уговоров деньги под расписку уходят к нашему клиенту-лоху… Вот такая политэкономия. Вот такой, красавицы, марксизм!

На этот раз подружки улыбаются с заметным облегчением – история дошла до точки.

– Вы по какой части учитесь? – покончив с производственной историей, интересуется Гудок.

– По филологической, – говорит та, у которой рыжие, как медь, волосы.

– Русский язык и литература, – уточняет беляночка.

– А-а-а… «Каштанка», «Отцы и дети», «Вий», – напрягая память, Гудок возносит взгляд к потолку, – «Кому на Руси жить хорошо»… Читал. – Он ненадолго задумывается. – А вот скажите мне, красавицы, в той жизни, о какой они писали… ну, там, Чуковский, Пушкин – в той жизни было место для путёвых пацанов? Таких, как я? Со всем вот этим вот… – Гудок совершает рукой неопределённый жест.

Неожиданный поворот разговора озадачивает девиц.

– Да никогда! – вдохновенно отвечает сам себе Гудок. – Не было такого! И что это значит?

– Что? – интересуется рыжая.

– Значит, они всё врали! – хохочет Гудок. – Всё врали!

В этот миг блондинка, увидев кого-то в дверях, машет рукой. К столику подходит худощавый остроносый парень с падающей на глаза русой чёлкой – лицо у него растерянное, мужественное выражение держится на нём ненадёжно, едва-едва. Он не рассчитывал увидеть здесь компанию в такой отъявленной конфигурации. Он смущён. Для честности самоотчёта он пытается понять: тревожно ли ему за себя, или за беляночку – лучшую девчонку на свете, у которой на теле рассыпаны маленькие родинки, и от этого её атласный живот походит на негатив карты звёздного неба… Да нет – за неё, конечно, за неё, какие могут быть сомнения…

Гудок добродушен – коньяк вызвал у него душевный подъём, но не озлобил, доза была правильная.

– Здоро́во, пацан, – приветствует он парня. – На Гоголя похож. – Стул скрипит ножками по кафелю, Гудок поднимается, нависает глыбой над столиком, кладёт тяжёлую ладонь парню, действительно, слегка похожему на Гоголя с портрета кисти Моллера, на плечо: – Сдаю вахту. Не подведи. Живи ярко, умри молодым. – Подмигивает девчонкам: – Ну, прощайте. Разбогатеете – не зазнавайтесь.

Он разворачивается и идёт к выходу.

…На улице – весна, дымчатое небо рассеивает солнечные брызги, лучи, пропущенные через матовую пелену, не режут и не слепят глаза. Шуршат резиной шин автомобили, гомонят стайки ярко одетых прохожих, на противоположном берегу Мойки, вода которой играет слюдяными бликами, на гранитной тумбе парапета сидит большая белая чайка. Иногда в такую благостную погоду, но чаще ночью, под густым иссиня-чёрным небом с узким золотым месяцем и россыпью драгоценных звёзд, Гудку кажется, что та жизнь, которой он живёт, – это наваждение, бред… Что в действительности её нет и быть не может. Откуда ей взяться в этом прекрасном и хрупком, как стеклянное кружево, мире? Но длится это просветление недолго – считаные мгновения.

Сейчас Гудок умиротворён и доволен, ему хорошо, ему нравится жить – от избытка чувств он насвистывает себе под нос что-то из Розенбаума.

* * *

Зимой, в декабре, Гудок попадёт на трассе «Скандинавия» в аварию – влетит по гололёду на всём ходу в трейлер. Основательно влетит – у его «девятки» срежет крышу, так что покойника из машины извлекут в два приёма: сначала тело без головы, а потом и оторванную голову.

Бурый

Лето, налитое сочной бирюзой небо, пылкое солнце, бледные городские бабочки порхают в скверах, ветер гоняет тополиный пух. Лежащие на земле чёткие тени по своей выразительности не уступают домам, деревьям и другим предметам, которые их отбрасывают. Ну разве что напрочь раздавлены грузом света, лишены объёма…

Не первый год уже добрая половина заводов и фабрик Петербурга стоит бездыханной – их трубам нечем дымить, их очистным нечего чистить. В красных фабричных корпусах – запустение: зияют провалы окон, из которых выбита жизнь, ржавеет во дворах железо, которое не успели продать на лом. Но малая часть помещений сдаётся под склады, кафе, мелкие мастерские и репетиционные музыкальные студии.

Рыбаки у Благовещенского моста азартно обсуждают новость: в Неве, на волнах которой ветер вспенивает гребни, появился судак – когда его ловили здесь последний раз, не помнят даже ветераны, простоявшие со снастями у парапета полжизни.

На набережной Обводного канала в кафе, угнездившемся в фасадной части одного из корпусов бывшего «Красного треугольника», – мяукающие голоса попсы и сизые клубы табачного дыма. Это кафе, как и многие другие, как и пару-тройку казино, оптовые склады, магазинчики, ларьки и небольшие производства, крышует группировка Гривы. Здесь – база Бурого, где пацаны собираются, чтобы толочь в ступе время в ожидании команды срываться и лететь на дело, пьют, закусывают и спускают мелочь в утробы двух стоящих у стены игральных автоматов.

По авторитету Бурый, как Стужа, – старший в своей бригаде, и золотая цепь у него на шее, точно на дубе у лукоморья – в палец толщиной. Но по натуре Бурый – другой, как шуба наизнанку: вроде бы та же, но мехом внутрь.

Стужа – правильный пацан, и все его уважают, хоть он себе на уме, расчётлив, демонстративно независим и чихает на цветы, чему причиной – избыток чувствительности к пыльце.

Бурый же – фрукт диковинный, на редкого любителя. Наружу из него лезет пренеприятная смесь скверного образования с непомерным апломбом и неистребимой привычкой к низкопоклонству и раболепию перед сильным или нужным. Глаза-щёлки – хитрые, нос – длинный костяной, походка – странная: мелкие шажки с подскоком, идёт, словно пританцовывает. Он кажется сутулым – но это сутулость зверя, готового к прыжку, он – словно взведённая пружина…

Впрочем, не это главное. Все пацаны любят деньги, но так, как любит их Бурый… Это не алчность даже, нет – тут что-то несказанное. И ревность невозможная к чужой удаче… Бурый прост и приветлив с тобой, пока ты беден и штаны твои мохрятся бахромой от бессменной носки. Но если, не дай бог, он узна́ет о твоём успехе – пиши пропало. Кто-то из пацанов надел новую кожанку – личное ему оскорбление, завелись деньги – враг на век, а если на машине подкатил, хотя ещё недавно мотался на метро, – жить недостоин. Его словно судорога сводит от слепящей ненависти – будто всё это сняли с его плеча и увели из его кармана. Лучший способ сохранять ровные отношения с Бурым – быть по жизни лохом и постоянно попадать под молотки: пусть все подряд разводят тебя на напёрстках, а если есть деньжата, то вложи скорее их