На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

все до копейки в мазуристый «МММ». Есть и ещё способ заслужить его расположение: попроси у Бурого в долг. Дать, конечно, не даст, но приветливее станет относиться – точно. Есть души-камень и души-пух, у Бурого душа – ретивый счётчик банкнот, шелестящий – фр-р-р-р – как стрекозиные махалки.

Но пацаны привыкли – вот такой он, Бурый, и ничего поделать с собой не может, как молния не в силах не сверкать, а гром – не громыхать в страстях небесных. Иначе они уже не молния и никакой не гром – ведь существо их именно в сверкании и в оглушительном раскате. Впрочем, при всех его, Бурого, оригинальных свойствах, как утверждает Грива, «работать он умеет», и до дурной этой работы – злой.

Последняя история такая: один коммерсант, которого Грива доверил опекать Бурому, вписался в блудняк – дал своему партнёру пятьдесят косарей бакинских на закупку джин-тоника в Чухляшке. С крышей не посоветовался – ему, дескать, виднее, – а между тем осведомлённым людям сразу было ясно, что это чистой воды кидок. Когда Бурый узнал – справки навёл, и знакомые пацаны ему шепнули, что партнёр этот, гнида, всему городу должен, и через месяц-другой как пить дать сольётся с концами. Бурый к коммерсу подъехал, проинформировал, а тот одно твердит: «Да нет, пустое, наварим…».

А как подошёл срок – ни денег, ни джин-тоника. И партнёр пропал – на съёмной хате не живёт, на звонки не отвечает. Пацаны Бурого пять дней его искали. И всё-таки нашли – гасился, бестия, на одной дачке в Лемболово. Поехали его в плен брать, но тот в последний момент успел всё же свою крышу вызвать. Бурый и его бригада, понятно, все на стволах. У Бурого пять головорезов, и тех – восемь. Барыгу, которого Бурый с собой взял, со страху чуть кондратий не хватил.

Час всю эту ботву перетирали, и тут внезапно выясняется, что у идиота-коммерса ни расписки, ни каких других документов – нихрена нет. Оппоненты, как это дело просекли, с ходу давай барыгу, который с Бурым был, грузить на те же бабки – типа, за косяк. Хорошо ещё, Бурый их старшего знал – было дело, встречались по общим темам. Поговорили с ним в сторонке – и решили разойтись по нулям: ни вашим, ни нашим.

После тёрки, когда из Лемболово возвращались обратно в город, Бурый всю дорогу лепил барыге: мол, мы-то тебе верим, но у тебя на руках никаких бумаг нет – и получается, что ты вроде как сволочь, шельма и свистунок. И теперь, мол, за наглость твою и хамство они, крышаки твоего партнёра дикие, хотят эту полташку с тебя. Он, Бурый, конечно, их старшему объяснил, что ничего им не светит, но эти отморозки понятия совсем не уважают, сказали, что грохнут тебя в самое что ни на есть ближайшее время – все, мол, твои адреса и явки у них есть.

Коммерсант, понятное дело, – в обморок.

– Но ты не дрейфь, – говорит Бурый и смотрит тому в переносицу. – Ты с нами, и мы за тебя – хоть под пули.

Отвёз барыгу домой и двух пацанов с ним оставил, чтобы тот, чего доброго, со страху не удавился. Вечером посидели с братками за столом, всё обмозговали и назначили сегодня поутру на базе, что в «Красном треугольнике» на Обводном, всеобщий сбор.

* * *

Под стенами промышленной застройки из карминового кирпича на тротуаре и газонах топчутся вокруг голу́бок, вальсируя и раздувая переливчатые зеленовато-марганцовочные шеи, напористые голуби. Тополиный пух летит в пронизанном светом воздухе, мечется, собирается в белые пухляки вдоль поребриков. Пахнет застарелым и теперь уже мёртвым фабричным духом. По набережной в сизой дымке выхлопов несутся машины. Обводный тих – вода поката и туга, скользит в блёстках ряби, но не выдаёт своё присутствие журчащей поступью.

В кафе развешенные по стенам зеркала бессмысленно приумножают сущее. Бурый, с лицом как карминовый кирпич, огненно оглядывает публику – вроде, кворум. Ставя задачу и давая указания, он потрясает пальцами – жест, придающий достаточно веса любой сказанной глупости, но сейчас ведётся разговор по делу.

Ну что ж, картина ясная. Братва высыпала на набережную и, разделившись, покатила куда кому велено. Бурый с двумя пацанами отправился к коммерсанту.

– Собирайся, – сказал коротко. – Спрячем тебя в надёжном месте. Охранять будем день и ночь, пока этих ублюдков не найдём и всех не перестреляем.

Сели в машину – у пацанов лица героические, стволы напоказ, в сдержанной тревоге они бросают по сторонам решительные взоры.

Проскочили на выезде из города милицейский пост, летят по Выборгскому шоссе. Кругом свежая, глянцевая, ещё не запылённая и не уставшая от летнего зноя зелень, рвётся в приоткрытые окна ветер… И тут откуда ни возьмись – вишнёвая «шестёрка». Стёкла тонированные, номера под слоем грязи не разглядеть. Как поравнялась с машиной Бурого, опустилось в «шестёрке» заднее стекло, и оттуда «калаш» очередью: тра-та-та-та… Матерь Божья! Багажник – в дырках, Бурый коммерса собой прикрыл, пушку выхватил и давай в окно палить, как в кино, – пороховой дым, грохот, вопли… Пока главный зритель в конвульсиях между сиденьями бился, Бурый орёт: «Сысой, уходи с трассы!..».

Свернули в перелесок. Барыге – нашатырь под нос, а Сысой, подручный Бурого, – на разведку. Кругом тихо, на берёзе возле замшелой тропы красуется большая отвислая губа трутовика. Рядом с берёзой – стройная ель; Бурый подошёл и задорно пожал ей лапу. Благодать. В перелеске щебечут птицы, по небу катятся ватными комами облака, а между ними в голубые просветы сияющими снопами врывается солнце. Эдем, если бы не комары.

Возвращается Сысой, сообщает: ушли, мол, гады, и несёт за ремень автомат – вот, стрелки́ скинули…

Повременили пацаны немного ради предосторожности, да отвезли барыгу на укромную дачку, где на первое время оставили его с охраной.

Выдержали два дня. Потом Бурый приезжает со своими головорезами – лица суровые, рукава засучены, будто руки отмыли только что, а то по локоть были в свежей юшке…

– Всё, – говорит Бурый и хмуро в переносицу барыге смотрит, – твой вопрос закрыт, живи спокойно.

У того счастья – полные панталоны. Как заново родился.

– Спасибо, благодетели!

На следующей неделе взял коммерсант в банке под залог тёщиной квартиры ссуду и отблагодарил Бурого и его героев – щедро отблагодарил, как следует. И Гриве доля пошла, и Стуже, что с Пулей в вишнёвой «шестёрке» был, и пацаны не в обиде – ночью спустят всё в прокуренном зале казявы на Кировском. Выйдут заполночь, покачиваясь, в