На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Крыша восьмиклинки разочарована – никто не хочет становиться в очередь. Можно понять: путёвые пацаны всегда стремятся или получить на месте, или определиться, или затребовать конкретные гарантии. А тут – очередь. Кто его знает – может, будешь вторым, а может, поставят в хвосте, – всё зависит от авторитета коллектива. В любом случае, велик риск пролететь мимо денег. Поэтому усатый, как старший в своей двойке, отводит Стужу в сторону с намерением определиться, то есть договориться с конкурирующей крышей за спиной должника, – он уже переживает не столько за своего коммерсанта, сколько за собственный с этой канители материальный выхлоп.

Стужа с усатым выходят покурить на крыльцо. На улице зябко, солнечно и ветрено. Яркие лучи холодного весеннего солнца жгут глаза. По итогам небольшого торга Стужа и усатый определяются на сумме в две тысячи зелёных – пацанам на бензин. На этом, мол, расходимся, ну а потом, через полгода, когда-нибудь… Непременно созвонимся и порешаем с остатком.

* * *

После отъезда оппонентов начинается главная работа – развод коммерсанта Вадика.

В подсобке душно, пахнет застарелым табачным дымом. Некоторое время Стужа сидит молча – вид скорбный, как на поминках, пока те ещё не подошли к весёлой стадии, когда водка вселяет оптимизм, развязывает языки и дело движется к танцам. На лице Стужи – кручина, он тяжело вздыхает. Гудок мрачно скребёт затылок и морщит лоб: легкомысленно отнесясь к вопросу долга, барыга не на шутку его огорчил.

Коммерсант не выдерживает звенящего напряжения и подаёт голос из угла:

– Ну что? Договорились?

– Сукин ты сын! – хрипит в его сторону Стужа. – Мало нам своего геморроя, так ещё за тобой блудняки подтирай…

– Что же это получается, Вадя? – Гудок неодобрительно качает тяжёлой головой. – Мы к тебе – как к родному, директором в кафе поставили, а ты? Не ожидал…

Вадик осознаёт неподъёмную тяжесть своей вины – в волнении мечется по подсобке, кусает посеревшие губы.

– Ну, может, как-то… Я ведь только запускаюсь. Может, отсрочка…

– Какая отсрочка? Ты их видел? Звери! – От слов Стужи под потолком тускнеет лампочка. – С этими не договориться – ни жить, ни дела делать не дадут.

И Стужа смачно описывает зверей в красках, начиная с младенчества, как образец прискорбного недосмотра отечественной медицины – в частности, в области акушерства и детской патопсихологии.

– Достанут, – обречённо соглашается Гудок. – Не завтра, так послезавтра. У них твоя расписка. Как пить, достанут. Они по всему правы – ты должен.

– Пацаны! – Вадик бледен, его бьёт мышиная дрожь. – Что же мне делать, пацаны?!

– Сядь, не мелькай, – велит Стужа.

Коммерсант вновь забивается в свой угол. Некоторое время в подсобке царит гнетущая тишина; она давит и плющит обречённого коммерсанта, как валки прокатного стана.

– Хорошо, если просто загасят. – Стужа смотрит на Вадика с тихой тоской, словно в последний раз; потом отводит взгляд. – А если глумиться начнут, коленки воробью выкручивать…

– Ну пацаны!..

– Одному такому, – припоминает Гудок, – по осени здоровенную петарду в очко вставили и фитиль подожгли…

– Ну пацаны!!!

Клиент практически готов. У путёвых это называется: нагнать жути.

Стужа беззвучно шевелит губами, как будто что-то прикидывает в уме.

– Слышь… – толкает Гудка плечом. – Может, ещё раз подъедем к усатому? Братва всё-таки, не отморозки. Попросим подвинуться – уполовинить. Это для него, – кивок в сторону негоцианта, – последний шанс. Если, конечно, Вадик соберёт…

– Стрёмно за него вписываться, – Гудок бросает мрачный взгляд на провинившегося коммерсанта, – уж больно мутный. – Минуту думает, хмурит брови, морщит в сомнении лоб. – Эх, была не была! Жаль парня – и не пожил толком. Теперь или прижмурят, или почки так опустят – всю жизнь будет кровью сикать…

Стужа строго обращается к охватившему в отчаянии руками голову Вадику:

– Ну что? Соберёшь… хотя бы четыре тонны зелени?

– Четыре тысячи… Четыре тысячи… – бормочет едва живой от свинцового ужаса коммерсант и бросается к телефону.

* * *

Спустя три часа Вадик привозит деньги. Всё сделано по завету Гривы – старшего в их большом и дружном коллективе, куда входят и бойцы Стужи, и головорезы Бурого, и команда Футболиста, и много кто ещё: если разводишь коммерса, делай это так, чтобы он отдавал тебе своё бабло с благодарностью.

Стужа с Гудком, выкурившие за это время по полпачки сигарет и выдувшие по паре банок джин-тоника, садятся в машину и едут через пыльный от просохшей зимней грязи, продуваемый балтийскими ветрами город в Купчино – отдавать пацанскую долю конкурирующей крыше. Вечером их ждёт казява – казино – с рулеткой, блэкджеком и покерным столом, где, после отдачи части добычи Гриве, Гудок просадит все деньги, оставшиеся на кармане, а Стужа – только половину. Как и другие пацаны, Стужа не прочь испытать фарт, но меру знает, Гудок же в азарте себя не помнит, готов поставить на кон что угодно – хоть зуб, хоть камни в жёлчном пузыре, случись только на такую хрень нежданный спрос.

Завтра, наконец, наступит настоящая весна. Закончатся ночные заморозки, пройдёт первый тёплый дождь, и на тротуары из оттаявших газонов выползут розовые черви – в таком количестве, словно через каждый шаг рассеянный рыбак сеял на асфальт наживку.

Для Стужи это – последняя весна. Меньше чем через год его смертельно ранят на жёсткой стрелке. Что дальше? Откуда нам знать… Есть ли она, пацанская Вальхалла, где мёртвые герои шпилят в залах игральных автоматов и двигают фишки за столом под дробь горошины в раскрученной рулетке? И если есть, нужны ли там такие? Земное благополучие Стужа путал со спасением, умел забывать вчерашний день и порой казался чересчур ничьим, чтобы невольно не сделаться чужим для тех, кто помешан на определённости.

Гудок

Увидев в окне витрины милых девиц за столиком «Вислы», что на углу Гороховой и Мойки, Гудок перестаёт скучать и моментально цепенеет. Ветер шевелит короткие русые волосы на его массивной голове, чёрная кожаная куртка на солнце отсвечивает матовыми бликами. Вот так всегда: если ему понравятся девчонки, он поначалу словно бы впадает в ступор, обмирает. Зато потом – чёрта с два отыщешь вентиль, чтобы заткнуть фонтан.

Их двое: одна – беляночка с соломенными волосами, другая – тёмно-рыжая, как медь, и на руках видны кошачьи царапки. Пьют кофе; наверное, кого-то ждут.

Отойдя от первого ошеломительного впечатления, Гудок с многозначительным лицом, срисованным, как ему мнится, с образа графа Монте-Кристо, заходит в «Вислу».