На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Когда Люда решает что-то сделать, её остановить нельзя. Диана вслед за ней залпом выпивает шампанское и лёгким движением просит кого-то, кто успеет первым, наполнить бокал снова.

– А-у! Товарищи дорогие! – Диана решительно берёт слово. – А я пью… Вот за эту неразумную традицию – с шампанским! Как я люблю неразумное! Боже мой, как нравится мне неразумное и… не-це-ле-со-об-раз-ное! Шампанское – рекой!.. Пусть неразумно, но… красиво!

Диана снова осушает бокал и облизывает свежие губы острым розовым язычком, после чего принимается за торт – бисквитный, со взбитыми сливками и фруктами.

– Я иной раз, – негромко говорит она Люде, – как вожжа дёрнет, дурочку включаю и бред несу. Так, на всякий случай. Накручу, напутаю – чёрта с два кто поймёт. Иногда даже в рифму, стихами… Поэтому ты меня не напрямую, ты меня между слов слушай. Не надо, чтоб всем понятно было.

Бокалы опустели. Чай – не шампанское, за столом образовалась пустота. Съев кусок торта, Диана трогает Люду за плечо:

– Положи мне ещё, пожалуйста… Сама-то – что как мышь скребёшь? Зря… Не торт – волшебство неземное! Как я люблю взбитые сливки! Неразумное – и взбитые сливки! Что? Ну что ты на меня так смотришь? Я в форме, мне не повредит – пожалуй, и третий попрошу… – Диана с улыбкой оглаживает ладонями бока.

«Эх, Кольчугин, Кольчугин…» – вздыхает мысленно Люда. Она решает неприметно уйти – тихонько, не прощаясь, – но только подходит в прихожей к двери, как за спиной раздаётся голос Дианы:

– Подожди, я с тобой!..

* * *

Оказавшись на Загородном, они направляются в сторону Звенигородской. В окнах домов горит свет, прохожие веселы и смеются, многие одеты ярко. Поздний май, в сквере напротив кондитерского магазина при ресторане «Тройка» (торт, конечно же, оттуда) в светлых сумерках пенится сирень. На садовой скамье под кустом чубушника сидит сухой старик с пергаментным лицом и, держа трость между колен, свистит, как птичка. Из окон джаз-филармонии ему вторит визгливый саксофон – звук рассыпчатый и словно бы блестит искрой. «А ведь идёт война, – думает Люда. – Неужели несчастья воодушевляют людей так же, как и желанные праздники? Неужели из боли, страданий и смерти тоже может родиться что-то приглядное?» Недалеко, похоже, над Канонерским островом, или чуть дальше, над Кронштадтом, где гуляют балтийские ветра, густеет иссиня-лиловая туча, внутри которой, бархатисто грассируя, что-то бормочет сердитый гром.

На улице непонятно почему Люде снова становится легко с Дианой. Она чувствует себя так, будто только вышла из душа и, чистая, стоит на тёплом ветру, любя всё человечество.

– Весной, – говорит Диана, – при первом громе надо поваляться на земле, чтобы не болела спина. Так бабушка учила.

Сзади, со стороны Владимирской площади, катится густой, круглый колокольный звон.

– Красиво, – говорит Диана и тут же интересуется: – Что для тебя храм?

– Место, где я говорю с Богом. – Совсем недавно Люде было грустно, а теперь она радуется неизвестно чему, ей хорошо. – Одно из мест. Главное место.

– Ты мне нравишься! – просто объявляет Диана, и так же искренне продолжает: – Какой вечер! Какой чудный вечер! Почему бы нам не выпить по бокалу мартини? Пусть нам откроют бутылку с праздником! Кто мы такие, чтобы отказывать себе в этом удовольствии?

Неподалёку, на Звенигородской улице, в громадине доходного дома графини Стенбок-Фермор, есть рюмочная «Дружба»; они решают заглянуть туда.

Вечер тёплый, но не душный, а туча и вовсе обещает принести прохладу. Проходя мимо знакомого здания, того, что высится напротив, через проспект – на углу Загородного и Бородинской, – Люда в сладкой печали скользит взглядом по окнам третьего этажа, смотрящим на Бородинскую улицу. Она помнит этот дом, помнит изнутри и снаружи, она бывала тут не раз…

– Во-о-он мои окна! – протягивает руку Диана. – Вон там, на третьем этаже. Горят… Не спит Кольчугин, ждёт меня. Пусть подождёт…

– А почему он не звонит?

– Знает, что я у Серафимы, на дне рождения племянника. – Диана встряхивает хохолком в причёске. – Я, грешным делом, часто так – вечерами с подружками, по гостям… Домой не тянет. Тяжело. Извёл он меня своей любовью и заботой – давит. Как учитель, всё запятые расставляет. Объелась. До оскомины…

Слова эти жалят Люду в самое сердце. Она слушает – и не понимает: что у них общего? Что? Почему он выбрал именно их? Зачем это?

– Любишь жизнь? – с внимательной улыбкой спрашивает Люда.

– Вольную? Люблю.

– А за что ты её любишь?

– Ну-у-у как же… – на миг задумывается Диана, и начинает один за другим загибать пальцы: – В ней есть свобода, чтобы выбирать, желание, чтобы действовать, и смелость, чтобы любить.

– А ещё есть война, чтобы убивать, жалость, чтобы лгать, и зависть – мать предательства.

В «Дружбе», сидя на лавке за деревянным столом возле большого полукруглого окна с видом на станцию метро «Звенигородская», они выпивают по два бокала мартини, и Люда, немея от собственной отваги, внезапно принимает сумасбродное приглашение Дианы. Зачем? Какой в этом смысл? Она утешает себя соображением, что если уместен такой вопрос, то и вопрос «в чём смысл смысла?» уместен тоже.

* * *

– Ты посмотри, кого я привела! – Диана за руку вводит Люду на кухню, где с хищным шипением скворчит на сковороде масло; на часах без четверти одиннадцать.

– Люда… – Голос Кольчугина невозмутим, но улыбка бледна.

Немного поспешно он снова обращает взгляд к плите, где жарится на ребристой гриль-сковороде индейка.

Невольно Люда отмечает, что Кольчугин и в домашней обстановке до сих пор – орёл: спортивный костюм не плотно, с запасом облегает поджарую фигуру, и за плитой он стоит уверенно, как имеющий право – кто не имеет, того видно сразу, как новичка на льду, только вставшего на фигурки.

– И где же ты гуляешь? – Люда улавливает в голосе Кольчугина предательский трепет. – Всё-таки сын больной…

Диана прерывает упрёки мужа томным поцелуем, немного нарочитым – напоказ.

– Кольчугин… Напои нас чаем. А я покажу Людмиле наше царство…

– Эка невидаль… – С усмешкой Кольчугин пускает из крана в чайник тугую струю.

Диана приоткрывает дверь в детскую, где в постели с обвязанным шарфом горлом лежит её шестилетний сын, машет ему, почему-то не спящему, в приветствии рукой, и ведёт Люду в святая святых – в спальню. Здесь огромную кровать застилает оливковое покрывало, на спинке стула у туалетного столика висит халат с райскими птицами, а кружевная занавеска откинута за приоткрытую балконную дверь, откуда