На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

страстно хотелось облечь в слова. Это была глубокая, совершенная, неслышимая музыка, которой он, зачарованный, мечтал одолжить свой голос. Это был бескрайний, блистающий, незримый мир, который он лихорадочно пытался во всей красе открыть перед остальными. А что теперь? Куда делось это жгучее желание свободы, безупречности и света? Наверное, у него не совсем получилось. Возможно. Но ведь были, были, были те, у кого получалось! И у него… Ведь были проблески и у него! Он чувствовал, и это чувство не обманешь!

Внезапно он ясно ощутил, что в нём что-то изменилось: прежняя жизнь – сброшена, старые пути – закончились, всё былое знание – обессмыслено, и он – по собственной ли воле или без неё – подхвачен мощной стихией, имя которой – судьба. Она уже настигает его, она уже схватила его тень…

Принято считать, что с возрастом человек приобретает знание. Но при этом мало кто осознаёт, что, приобретая знание, он одновременно странным образом утрачивает понимание некоторых вещей. Механизм работает так: человек имеет о чём-то определённое представление, потом перестаёт это понимать, место, занятое прежде понимаемым, пустеет, после чего освободившуюся ячейку заполняет нечто другое. Допустим, младенец понимает птичий разговор, понимает от рождения – такой подарок неба. Затем у него режутся зубы – и он птичью речь забывает. Однако вскоре утраченное знание сменяется озарением по поводу чудесной сущности игрушек. А потом и это знание покидает его, и пустующее место заполняется чем-то иным.

В своё время, разбирая старые вещи, Дворянский наткнулся на коробку с оловянными солдатиками. В детстве он знал их в лицо и поимённо, а теперь посмотрел на них, пощупал – и осознал, что больше их не знает, и впредь не узна́ет уже никогда.

И такой миг, миг стирания прежнего знания, настиг теперь Дворянского. Настиг – и освободил место для чего-то нового.

Дорогу заметало, снег крупными хлопьями налипал на лобовое стекло, щётки дворников работали без передышки. Примерно в том же месте, где по пути в Ломоносов ему привиделось перегородившее шоссе опасное препятствие, в свете фар за снежной завесой вновь проступила тёмная громада. «Чёрта с два!..» – мелькнула мысль, и Дворянский, не сбрасывая скорость, полетел в объятья нарастающей мглы. Останься при нём прежнее знание, он смог бы сообразить, что несколько минут назад здесь, на скользкой дороге, занесло разогнавшийся большегруз – машина улетела в заснеженный кювет, а прицеп оторвался, завалился на бок и перекрыл обе полосы…

Какое-то время после того, как «Гранта» обратилась в горячую груду железа, внутри которой, как фарш в пирожке, перемешались стекло, мясо, пластик, кровь, бензин, кости, масло и моча, Дворянский всё ещё летел вперёд, оторванный от побед, обид, радостей и унижений – оторванный от своего прежнего знания и нелепого прошлого. Всё это осталось позади. Он был один и, рассекая звенящую пустоту, как летний луг, на котором происходит всемирный слёт кузнечиков, нёсся к свободе, безупречности и свету – к тому невыразимому, неслышимому и незримому, что всю жизнь хотел, но так и не сумел достойно выразить.

Коррида

Felicidad» – такую душевную тему задали им к сегодняшнему занятию на курсах испанского. Как в старом чёрно-белом фильме – том самом, где Штирлиц играет премудрого учителя.

Люда задумалась, она уже повидала жизнь и в фас и в профиль – ей думать полагается, а юный баламут (невыразительный – все юнцы выглядят одинаково, черты индивидуальности появляются у них годам к тридцати) в футболке с принтом черномордого Кинг-Конга обрадовался – ведь это так просто – и рассказал на своём хромающем испанском преподавателю и всем курсистам, что счастье, разумеется, это когда ты живёшь у тёплого моря в собственном доме, и у тебя дофига денег, и прикольная машина, и нет нужды работать. Про себя он ещё наверняка подумал про легкомысленных тёлочек, которых хорошо бы иметь под боком, и чтобы каждый день – новых. Но этим почему-то уже не поделился.

Следом подал голос пузатый коротыш с первой парты – сзади голова его походила на костяной шар, да и мозг в этом орехе, вероятно, тоже был совершенно лысый, – он заявил, что счастье, конечно, у каждого своё, главное, чтобы не подкачало здоровье и не было войны. Рассмешил.

Тощая девица, напоминавшая повадками то ли ящерицу, то ли стерлядку, путаясь в сложно составленных фразах, кое-как донесла до остальных, совсем как в том самом чёрно-белом фильме, что счастье – это выйти замуж по любви и нарожать детишек.

Зато Люда всех удивила: подняв глаза, сказала языком благородного Сервантеса, что счастье – чёрт знает что такое, но это точно не про деньги, комфорт и погоду. Вот, допустим, мужчина… Она вовсе не уверена, что для мужчины война – это плохо. Возможно, солдатом в пылу сражения за то, что ему дорого и чем он никогда не поступится, он был бы больше счастлив, чем сидя здесь, на курсах испанского, или в пляжном кафе со стаканом мохито.

На лице баламута тотчас отразилось: нет, ну не дура ли?

Вот такая она, Люда – прямая и резкая. Когда ей говорят, что надо, наверно, иной раз помягче, она отвечает:

– Не люблю белых и пушистых.

– Почему?

– Напоминают плесень.

* * *

Люде некогда ходить по гостям. В будни у неё работа и два раза в неделю – курсы испанского (зачем он нужен, она не очень понимает; просто нравится). Да и дочь уже окончила седьмой класс – возраст такой, что за девицей только глаз да глаз. Дочь Люда воспитывает трудом и лаской, дома у неё – ни помады, ни пудры, но волосы у обеих всегда блестят и благоухают облепихой, а ногти вычищены и розовеют собственной кровью. Пока что, хвала небесам, дочь во всём хочет равняться на мать – сильную, стройную, гордую… И в выходные тоже не до гостей – Люда с дочерью на даче в Клеверном. Когда её спрашивают: «Клеверное? Где это?» – она отвечает, мол, как же так? Вы что, не знаете, что рай находится в посёлке Клеверное Выборгского района Ленинградской области, отмеченном благодатью и обилием живописных видов? Там озеро, где хочется купаться до синевы, там кузнечики звенят, как рассыпанный на мраморных ступенях бисер, там юный ветер стоит в волосах и выдувает из глаз слёзы, там трава в лесу усыпана лепестками отцветшей куманики, словно рыбьей чешуёй, и сосновый воздух там до того вкусен, что лёгким хочется развернуться гармошкой, чтобы дышать по-настоящему – так, как они ещё никогда не дышали.