На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Вслед за рассказом Дворянский прочитал эссе про одного малоизвестного писателя-эмигранта первой волны, который, казалось, больше уже был не способен тосковать по зачёркнутой Родине, боялся даже подумать, что она по-прежнему существует. Но она существовала – его зачёркнутая, несмиримая, бунтующая уже самим фактом своего незабвения Родина…

Потом Дворянский прочитал главу из последнего романа, повествующую о человеке, которому средства не позволяли разбить вокруг дома роскошный сад, уподобив его совершенство Вселенной. Впрочем, дом и без того стоял в довольно живописном месте, и богатство естественных красот заменяло излишества и ухищрения искусственно украшенной местности. Тем более что в окрестностях располагалась берёзовая роща, где в кронах деревьев гнездились падшие ангелы. Таковы были и внутренности его дома: не мода, но старина, не роскошь, но вкус и опрятность – в той мере, в какой этого возможно было достичь при скромном доходе…

Чем дальше Дворянский читал, тем яснее понимал, что выходит у него нехорошо. Определённо он был сегодня не в ударе – запинался, частил, несколько раз прочищал горло, после чего смачивал его глотком воды из бумажного стаканчика. С задних рядов кто-то пробасил: «Громче. Не слышно». Не удивительно: помимо дикции чтеца, хорошей слышимости мешало и то, что многие зрители в зале, окутанные сладостной паутиной сплетен, вполголоса разговаривали между собой, делясь какими-то свежими новостями. Кроме того, часть публики была увлечена своими телефонами и вовсе не поднимала глаз на выступавшего. Сообщения в чатах, лайки и смайлики метались по залу как незримые вихри, так что Дворянскому казалось, будто он ощущает эти электронные дуновения в своих седых волосах. Никто не реагировал на текст ни улыбкой, ни заинтересованным взглядом, ни движением головы, – а ведь Дворянский был уверен, что выбрал для чтения самые забавные и трогательные фрагменты.

Впрочем, в равнодушном зале присутствовали как минимум два человека, не сводящие с него глаз. Выражение их лиц тоже оставалось неподвижным, но взгляд был острый и требовательный. Быть может, это именно те ценители его книг, ради которых он и приехал сюда? В облике этих двоих Дворянскому мерещилось что-то смутно знакомое, хотя он и не отдавал себе отчёт, что именно. Один – мужчина с красным, словно обожжённым солнцем, лицом, на вид его ровесник. Другая – полная дама за пятьдесят; о её взгляд можно было порезаться. В конце концов от их застывших физиономий Дворянскому сделалось не по себе.

* * *

Когда Дворянский закончил чтение, посыпались редкие сдержанные аплодисменты, как осенняя листва. Это было немилосердно.

Выдержав короткую паузу, ведущая сообщила:

– А теперь уважаемый автор ответит на ваши вопросы, – и добавила, глядя на широкоскулую девушку в первом ряду: – Смелее, мои хорошие.

Девушка – видимо, сотрудница библиотеки с заранее заготовленным вопросом, – встала и со скромной улыбкой поинтересовалась: много ли уважаемый автор работает над рукописью, прежде чем посчитает её пригодной к печати?

Дворянский признался: да, много. Изнурительно много. Правит без конца – старается убрать всё необязательное, чтобы сделать текст короче и яснее.

– В каком-то смысле во время правки писатель уподобляется цирюльнику, – улыбнулся Дворянский, – который удаляет с головы и лица человека лишнее, отчего тот становится только краше.

Следом поднялся сидевший с краю второго ряда человек – он оказался горбуном. Взгляд его, взыскательно строгий, насторожил Дворянского. Горбун напоминал черепаху: его голова была вдавлена в плечи, а лицо обращено вниз, и ради того, чтобы посмотреть на собеседника, ему приходилось делать усилие, чтобы выгнуть шею и поднять глаза. Такой взгляд – снизу, исподлобья – никак не может выглядеть радушным.

– Я хотел спросить вас про роман, – сказал горбун. – По-моему, это первый ваш роман. «Замороженная собака» – так, кажется, он называется.

– «Собака цвета крем-брюле», – поправил Дворянский.

– Вот-вот, этот.

– И что вы хотели узнать?

Пожевав губами, горбун сказал:

– Просто удивительно, насколько это никудышный роман.

– Всем не угодить… – Дворянский почувствовал, как кровь прилила к щекам. – Но вы знаете, многие критики, прочитав его, посчитали иначе. Отзывы в прессе… Тогда ещё существовали критики, пресса и отзывы в ней. Так вот, отзывы в прессе были весьма положительными. Впрочем, хоть истина и едина, каждый человек вправе иметь собственное мнение. Независимо от того, насколько он сведущ в вопросе. Вас не удовлетворил слог, или вам показалось что-то неясным в сюжете?

– Да нет, всё там ясно. Непонятно только, как на такую дурацкую книгу можно написать положительный отзыв. Эти критики что – ваши собутыльники?

От неожиданности Дворянский онемел; щёки горели, и он знал, что это его не красит. «Ну да, – пронеслась мысль, – не “Фауст” Гёте. Но зачем так грубо?..» В говорившем чувствовалась какая-то холодная внутренняя сила. Ужасная сила, лишённая жалости и сострадания. Похоже, горбун ничего не мог с собой поделать – он был её рабом.

Ведущая сочла нужным вмешаться.

– Может быть, вы уточните, – обратилась она к сердитому читателю, – что́ именно вам не понравилось в романе про собаку?

– В первую очередь то, что он совсем не про собаку, – неожиданно быстро, почти взахлёб заговорил горбун. – Будь он про собаку, ещё куда ни шло… Или вот – автор сказал о сюжете. Сам сказал. Хорошо, возьмём сюжет… Совершенно неправдоподобно! Галиматья какая-то, колокольня в уксусе. Персонажи картонные, диалоги – сопли, мотивация высосана из пальца… Почему я ошибся – сказал «Замороженная собака»? Да потому что там все герои – ледышки, разве что не хрустят. А слог? Кто так говорит? «Собака цвета крем-брюле»… Чтобы сказать то, что вы хотели сказать, вовсе не обязательно выдумывать такой… вывихнутый язык.

Публика в зале оживилась, послышались смешки.

На лице дамы, которая неотрывно смотрела на Дворянского во время чтения, сияло неизъяснимое торжество. Он вспомнил её. Вернее, не её – а ту девицу, с которой четверть века назад у него случился мимолётный роман. Кажется, её звали Аллой. Ему – чуть за сорок, ей – нет и тридцати… В постели она была ловка и удобна со всех сторон. Он говорил ей изысканные комплименты, а она, тогда – прекрасная ведьмочка, только поднимала уголки губ, морщила носик и опускала веки, ясно давая понять: «Я это знаю». И таким образом словно распинала Дворянского на кресте его грешной самонадеянности. Впрочем, она состояла далеко не из одних достоинств – в конечном счёте с ней у него были связаны не самые приятные воспоминания.

– Благодарю за критику, – вежливо кивнул оскорблённый Дворянский. – А в своё оправдание скажу вот что. Собаки терпеть не могут кошек, на тех и других чихают аллергики. Молодым завидуют старые, старые действуют на нервы молодым. Калеки