На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

дочери возможность максимально широкого и разнообразного чтения. Беллетристика, история, документальная литература – начинающему таланту всё идёт в пищу. Кроме того, хорошо бы перед сном читать ребёнку вслух – это развивает чутьё к слову.

– Будут ещё вопросы? – поинтересовалась ведущая с залакированной причёской. – Если нет, то у желающих есть возможность получить автограф.

Не было ни вопросов, ни желающих – публика, шумно двигая стулья и разговаривая в полный голос, потянулась к выходу. Похоже, никто не захватил с собой книгу, чтобы подписать у автора. Только широкоскулая девушка, держа в руках один из его первых романов, подошла к столику, за которым сидел Дворянский.

– Как вас зовут? – спросил он, намереваясь письменно пожелать девушке чего-нибудь хорошего.

– Это не мне, – девушка порозовела. – Подпишите: Центральной районной библиотеке.

Раскрыв книгу, Дворянский убедился, что на титульном листе стоит библиотечный штамп.

То, что за автографом к нему не выстроилась очередь, не слишком огорчило Дворянского – сейчас он жаждал как можно скорее покинуть эту чёртову библиотеку, выйти на воздух, к чёрному зимнему небу и кружащим под фонарями драгоценным блёсткам снежинок.

Но это был ещё не финал. Из-за спин спешащих к выходу читателей к столику странной крадущейся походкой приближалась та полная пожилая дама, в которой он опознал свою бывшую – четвертьвековой давности – мимолётную пассию. Дворянский ободряюще ей улыбнулся и уже взял шариковую ручку, когда с удивлением обнаружил, что дама протягивает ему не книгу, а квадратик бумаги, похожий на салфетку.

– Что это? – не понял он.

Нацепив очки, Дворянский обнаружил, что да, действительно – салфетка… Нет! Не салфетка – пипифакс, оторванная от рулона подтирка! Посмотрев на даму, он увидел, что по лицу её гуляет зловещая ухмылка. Она была изящна и мила в свои неполные тридцать, они встречались раза четыре, не больше. Пироги и похороны – таковы были её любимые темы. И разговор она месила, как тесто, из которого неизвестно что получится – корж для наполеона или поминальный блин. Она впивалась в него, как пиявка, и, умножая бесконечные подробности, говорила, говорила, говорила… Вместо того чтобы наполняться хрустальным звоном бытия от общения с молодым здоровым созданием, он после её гнетущих нескончаемых излияний чувствовал себя неприятно опустошённым, выжатым до бессмыслицы, до брюзжащего раздражения. Кроме того, она требовала от него сменить дезодорант и сбрить волосы в паху. Дворянский оборвал отношения резко и, пожалуй, грубо, но тогда это казалось единственной возможностью прекратить эти невыносимые сеансы гирудотерапии.

– Что это, Алла? – повторил он.

– Я Анна, – оскалив резцы с каплями яда, прошипела дама. – Автограф, пожалуйста.

Ну да – Анна. Конечно, Анна. Как он мог забыть? За манеру речи он ещё прозвал её про себя пулемётчицей.

– Что за вздор? – лицо и дряблая шея Дворянского стали пунцовыми. – Сумасшедший дом. Не буду.

– Как это? – подала голос сидящая рядом замдиректора библиотеки. – Что вы имеете в виду? В афише указано, что после выступления – автограф-сессия. Это ваша обязанность. Все приглашённые писатели раздают автографы.

– А я не буду! – упрямился Дворянский.

Когда-то он лихо умел обходиться с машинами, женщинами и проблемами; похоже, это время прошло. Под требовательными взглядами дам выбитый из колеи Дворянский поставил на подтирке свою подпись, но с такой яростью, что шариковая ручка в двух местах порвала бумагу. Анна быстро вырвала клочок из-под его руки, взглянула на роспись и раздражённо заявила:

– Что за человек – и тут всё испортил! На что это теперь годится?! – после чего нервно захохотала; Дворянский узнал этот смех – странный, какой-то стрекочущий, он скорее раздражал, чем заражал.

Фыркнув и скомкав бумагу, дама сунула её в карман кофточки и направилась к выходу.

В опустевшем зале поруганный, уязвлённый и обессиленный обрушившейся на него нелепицей Дворянский поднялся из-за стола и спросил замдиректора:

– Это было спланировано заранее?

– В каком смысле? – с хладнокровным непониманием, как ни в чём не бывало, посмотрела на него Светлана. – Конечно, мы все мероприятия согласовываем и планируем заранее. Расписание составляется на месяц вперёд. Афишу надо успеть, объявления в соцсетях…

«С другой стороны, – зло подумал Дворянский, – если перед тобой мир униженных и оскорблённых, с какой стати рассчитывать на то, что в трясине этой лишённости сохранилась хоть какая-то благодарность или отзывчивость? Человек – большая скотина. Если не бить его палкой по голове, он обязательно будет делать гадости».

– Да, что касается гонорара… – услышал он голос залакированной Светланы. – Вам сообщили, что мы больше не платим выступающим? Ну как же – решение дирекции… Только транспортные расходы. Транспортные расходы компенсируем. Ведь творческие вечера служат писателям хорошей рекламой, не правда ли? О вас узна́ют новые люди. Если вы им понравитесь, они захотят прочесть ваши книги… А на вас – глядите – сколько людей пришло. Я даже удивилась. Поверьте, тут и известные писатели не собирают столько публики… – И без всякой паузы добавила: – Если вы приехали на своей машине, мы оплатим вам бензин по предъявлению кассового чека.

Кошка черепахового окраса, вылизывавшая в холле свои панталоны, теперь сидела у дверей пустого зала и без всякого выражения неотрывно смотрела куда-то в одну точку. Дворянский попытался проследить направление её взгляда, но ничего интересного не обнаружил. Трудно понять, куда смотрят кошки, что именно вылавливают из пространства и погружают в свою тёмную кошачью глубину.

Зайдя в кабинет за курткой, он в ярости покинул библиотеку.

* * *

Погода сменилась – потеплело, с неба валил густой, липкий, медленный снег. Машина была запаркована рядом, однако, пока Дворянский добирался до неё, то и дело сметая с ресниц белые хлопья, ему показалось, что он бредёт внутри сугроба. Но даже этот снег не охладил его досаду. Клокотавшая внутри гремучая смесь – гнев пополам с жалостью к себе – настолько выводила его из равновесия, что «Гранта», привыкшая к спокойному и уверенному в себе владельцу, завелась лишь с третьей попытки.

«Чтобы ещё раз когда-нибудь!..» – зарекался он, пробираясь по тесным от сугробов улицам. Рот его был полон отборной брани.

Только выехав на шоссе под названием Ораниенбаумский проспект, Дворянскому удалось унять бушующую внутри бурю. Час был уже довольно поздний, заснеженная дорога выглядела пустынной. Дома его никто не ждал – жена, все годы их жизни любившая его и простодушно верившая в его супружескую непогрешимость, умерла два года назад, дочь давно переехала с мужем в Москву.

Чтобы отвлечься, он подумал о том чувстве, которое в своё время заставило его взяться за перо. Помнит ли он его? Он помнил. Это была бездна – огромное, невыразимое, мерцающее и пульсирующее переживание, которое ему