На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

чтобы она выучила его имя и именно ему дарила свои ласки. Он испытывал нежность к Даше. Океан нежности. Нежность томила и разрывала его изнутри. Удивительно… Платонов и не подозревал, что в нём скрывается столько деятельной и жаркой отзывчивости. Откуда? Но это было не важно. А она? Она испытывает что-то похожее? Этот вопрос показался ему существенным.

– Что ты чувствуешь? Нет, не вообще, а… вот сейчас, ко мне.

Даша подняла глаза; зрачки её потемнели.

– Что-то вроде безразличия. – И уточнила: – Только гораздо сильнее.

Платонова эти слова задели, разбудив тёмную бархатистую тревогу под диафрагмой. Он мог бы истолковать их и в свою пользу, но тон не позволял – речь Даши была какого-то мёртвого цвета, такого, в какой природа выкрасила скорпиона.

– Не верю. – Ему ничего не оставалось, как защититься театральной улыбкой.

Какое-то время Платонов боролся с сомнениями, но в итоге не удержался: раз так, катись оно колбаской… И не такие метели нам в морды летели. В конце концов, он же не Светка – ему и сочинять ничего не надо. Платонов привык жить сегодняшним днём и ожиданием будущего, хоть оно и состояло из едва уловимой прозрачной материи, – в прошлом ему было нечего терять. Он вообще не чувствовал за собой какого-то определённого прошлого. То есть оно, конечно, было, но имело изменчивую природу и, как Протей, могло стать любым.

– Ночью ты шептала мне другие слова. Совсем другие. – Из Платонова, как потревоженные черви-паразиты, полезла наружу дрянь. – Сам не ожидал, но у нас всё получилось. Ещё как получилось. Такое разве забудешь? Как бы поделикатнее… Сервис – шесть звёзд.

– Что ты сказал? – Губы Даши побледнели, лицо стало гипсовым.

– Говорю, ты, конечно, нервная, но всё было – несказанно. Как у Гоголя: такие услуги… слёзы на глазах.

– Уходи! – Даша вся была – мрачная решимость. – Сейчас же уходи. – И, уже не сдерживаясь: – Пошёл вон!

* * *

Куртку Платонов застёгивал уже на лестнице. Спустившись на площадку, где вчера они с Дашей толкались языками, он остановился и плохо подумал о себе: «Я посредственность». И ещё подумал, что в иной ситуации такому, как он, сам набил бы морду. Неожиданно, потому что действие опередило желание: Платонов и в самом деле саданул сам себя кулаком по скуле. Удар был ощутимым, но не очень болезненным.

– Сволочь, – с чувством сказал Платонов.

На улице уже почти рассвело. За окном лестничной площадки неподвижно раскинуло облепленные пухлым снегом ветви дерево, неопознаваемое – липа? клён? – в таком блистательном наряде.

В голове Платонова звучала музыка тоски, от которой не было противоядия. «Господи, – уже про себя попросил он, – сыграй мне что-нибудь весёлое на своих гуслях». Но это была просьба без надежды – такие не исполняются. Потерев ладонью пострадавшую скулу, Платонов усмехнулся и пошёл вниз, в ожидавший его снаружи мир, обратившийся за ночь то ли в красоту, то ли в белый ужас.

Пощипывал мороз. Высоко в небе неподвижно летел самолёт. Город наполнял тихий шёпот камней.

Собака цвета крем-брюле

Накануне творческой встречи, назначенной на эту декабрьскую пятницу, Дворянский почувствовал, что совершенно не хочет туда ехать. Не то чтобы каприз удивил внезапностью и явился для него новостью, нет, – Дворянский всякий раз испытывал нечто подобное перед тем, как ему предстояло выступать на публике. Своего рода пейрафобия, проявлявшаяся, впрочем, в довольно лёгкой форме, хотя и с некоторым обременением – сопутствующим страхом перед переменами, особенно такими, которые заявляют о себе, что они перемены к лучшему. Но в этот раз чувство было острее: Дворянский даже решил объявить организаторам, что заболел, подобрав подходящий к сезону короткий и убедительный диагноз – ангина. Открыв ноутбук, он набросал растрёпанное письмо, какое мог бы написать изнурённый недугом и огорчённый отменой долгожданного события больной человек. Однако, закончив послание, понял, что у него не хватит духу его отправить. Только после этого он смирился с неизбежным. В конце концов, после выступления ему, как правило, выдавался конверт с небольшим, но ни в коем случае не лишним гонораром.

Теперь Дворянский летел на своей «Гранте» по КАДу, погружаясь в сладкие мечты о жизни простой и спокойной, без дерзновений. Подспудно, однако, догадываясь, что такая жизнь выглядит для него привлекательной именно в силу того, что недостижима. Увязни он в ней, такой уютной, лишённой увлечений и удивления, – завянет от тоски. Впрочем, что ни воображай, а бо́льшая часть жизни уже бесповоротно осталась за плечами… Пружинка, которую завели в нём шестьдесят семь лет назад, заметно ослабла и, похоже, двигала механизм на пределе сил. Да, собственно, он всё уже исполнил: холст дописан, суетливое стремление продолжить, добавить новый завиток к судьбе – всё равно что красить по раме. Он дожил до возраста, когда уже поздно что-то менять… Прогоняя эту неприятную мысль, Дворянский стал вспоминать себя молодым: пока память ещё позволяет тебе окунуться в собственную молодость, смерть не пугает и не кажется столь близкой и неизбежной. Он был страстный человек, с горячей кровью, и тяжко болел каждой своей новой влюблённостью – бессонные ночи, тревожные фантазии, сбои сердцебиения… Если задуматься, то получается, что самый цветущий отрезок своей жизни он провёл в лихорадке, а это никак не могло быть полезно для здоровья. Но он не жалел об этом – те, кто подобного не испытал, не знают, что потеряли.

В декабре небеса в Петербурге темнеют рано, и в сгустившихся сумерках пространство становится призрачным. Свернув с кольцевой на Ораниенбаумский проспект, в этом месте выглядевший как проложенное в заснеженном лесу шоссе, Дворянский увидел впереди в свете фар лежащую поперёк дороги массивную угловато-объёмную, похожую на брусок размером с вагон, тень. Фура! Перевернулась и закрыла обе полосы… Дворянский резко ударил по тормозам. Машину повело; он рефлекторно – вправо, влево – выкручивал руль, чтобы не дать ей уйти в занос, шипованная резина, прогрызая лёгкую наледь, с хрустом скребла асфальт…

«Гранта» ещё не остановилась, когда Дворянский сообразил, что обознался: дорога была пуста – то, что он принял за фуру, оказалось всего лишь упавшей на шоссе тенью. Возможно, виновником наваждения было не только неверное освещение, но и то обстоятельство, что в прошлом году ему не вполне удачно удалили катаракту на левом глазу – в сумерках искусственный хрусталик был склонен к оптическим фокусам: причудливо преломлял скупой свет, то удваивая предметы, то размывая картинку, то отбрасывая яркую радугу.

Ехавшая следом машина тоже резко, с подвизгом затормозила, и её водитель, медленно обгоняя наконец замершую на обочине «Гранту», строго, с