На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

– На Думской хотел, – признался Платонов. – И на Фонтанке тоже. И в «Борее» – там почему-то особенно. А теперь… даже не знаю. Кажется, я совсем пьян.

– Надо закрепить успех.

Даша встала с дивана, наполнила стопки уже согревшимся ликёром и села Платонову на колени.

– Слушай, – Платонов обнял Дашу за талию, – зачем ты меня дёрнула? Сначала на шампанское, потом к себе…

Какое-то время Даша смотрела Платонову в глаза, хлопая ресницами.

– Хотела проверить.

– Что проверить?

Прижавшись к нему, Даша горячо зашептала Платонову в ухо:

– Я подумала: почему он меня бросил? Может, во мне что-то сломалось, и меня теперь нельзя любить? Понимаешь? Лопнула пружинка, звезданулся механизм… И ни он, и никто другой больше меня никогда не полюбит! Никогда…

В голосе Даши Платонову почудились слёзы. Опасаясь нового приступа рыданий, он поспешил заверить:

– Что ты выдумываешь? Глупости какие. Как это – нельзя любить? Да ты в зеркало взгляни. Ты – небожительница, эфирное создание, богиня! Да на факультете каждый только и мечтает…

Он не успел договорить – Даша отстранилась и посмотрела в лицо Платонова влажным и уже довольно мутным взглядом, будто и впрямь могла увидеть там своё отражение. Или она хотела разглядеть какую-то другую картинку? Как бы то ни было, что-то она увидела. Вероятно, что-то желанное, потому что лицо её исказило движение какой-то мучительной мысли – и она подарила Платонову долгий поцелуй.

* * *

Дальнейшее Платонов помнил плохо.

Кажется, они допили кальвадос. А согревшийся лимончелло допить не смогли.

Даша включила гирлянду на ёлке, чтобы в гостиной был праздник, а сама, пошатываясь, отправилась в душ. Но самостоятельно выйти из ванной уже не смогла – Платонов услышал звук упавшего тела, бросился на помощь, благо, дверь была не заперта, и отнёс голую, мокрую, бесчувственную Дашу в спальню на руках. Ещё удивился, хоть и был пьян: какая она лёгкая, словно и вправду эфирная, неземная…

Прежде чем отключиться, Платонов попытался расшевелить мертвецки спящую Дашу, но вовремя понял, что сам не в форме, и оставил сомнительную затею – результат был непредсказуем.

Однако потом, провалившись в недра чёрной ночи, на самое её дно, и какое-то время погостив в небытии, он был решительно извлечён оттуда, точно Сизиф из царства Аида, – как оказалось, стараниями Даши. Эту часть, как и предшествовавшую, Платонов помнил урывками. Определённо Даша, впав в какое-то священное неистовство, пребывала в замутнённом сознании – она называла Платонова чужим именем, целовала взахлёб, и взгляд её был сияюще пуст. Цветущий, хоть и нетрезвый, организм Платонова очнулся, не желая оставаться равнодушным к ласкам. Простыня и одеяло были слегка влажные, кровать, несмотря на яростный напор, держалась крепко, но даже в пылу нарастающего восторга Платонов не мог отделаться от чувства, что происходящее здесь и сейчас – досадное недоразумение. Какое-то наваждение, морок. Очевидная догадка, как призрачная опухоль, разрослась до огромной правды: Дашин шёпот взывает – не к нему, и счастливый стон её вызван не им, и вообще на его месте должен быть другой. Да, собственно, так и есть – для Даши он сейчас не он, а тот, другой… «Зачем думать об этом? – вразумлял себя Платонов. – Дарёному коню…»

Сладостно измотанный, он снова провалился в забытьё. Но не так глубоко, как в первый раз. Во сне он с компанией приятелей оказался в каком-то незнакомом городе и там потерялся. Так потерялся, как никогда не бывало – до холодного пота, до полного отчаяния.

* * *

Проснулся Платонов затемно, хотя на часах было уже утро – зимой ночи в Петербурге длинны.

Даши в постели не было. За полуотворённой дверью мерцали разноцветные огоньки ёлочной гирлянды.

Некоторое время Платонов лежал с открытыми глазами, вспоминая клочки вчерашних событий. Потом, отыскав джинсы и футболку, подошёл к предрассветному окну. Ночью выпал снег. Он ровным слоем покрыл землю, крыши домов, машины, сказочно облепил деревья. За окном было бело и тихо, как в Арктике. Платонов даже не понял: это красиво – или это белый ужас?

Даша в домашнем халатике сидела на кухне перед чашкой чая и на две трети пустой бутылкой лимончелло. Вид у хозяйки был растрёпанный и какой-то смущённый, беспомощный… Куда только девалась давешняя бесшабашность? Платонова волной накрыл прилив не то горячей нежности, не то слепой животной тяги.

– Хорошо вчера развод отметили, – приободрил он грустную Дашу. – Под гусли и художественный свист. Только голова теперь – чугун.

– Хочешь рюмку? – бесцветным голосом спросила она.

– Эту ваксу – не хочу. От неё у меня весь ливер слипся.

Рука Даши указала в сторону холодильника.

– Там водка есть. Мы вчера до неё не добрались.

На рюмку водки Платонов согласился.

– Сам наливай, – не двигаясь с места, сказала Даша.

Было видно, что ей несладко.

– Как чувствуешь себя? – Платонов изучал утробу холодильника.

– Нормально. Не помню только, как мы с тобой в постели очутились.

Любуясь Дашей (вот что значит свежесть юности – даже в таком разбитом состоянии она была беззащитно трогательна и пленительна), Платонов поведал, как она вчера отключилась в ванной, и он отнёс её на руках в постель.

– Ты Светке не верь, – добавил он в завершение. – Я не такой. Я на пятак дороже. И на серьёзные отношения – очень даже годный.

Даша подняла глаза.

– А ты мне именно такой был нужен. Такой, как Света и сказала. – Во взгляде её появилось недоумение: – Какие отношения? У нас ведь ничего не было.

– Как это? – Платонов замер от неожиданности.

– Что значит – как? – Голос Даши предательски дрогнул, она тревожно посмотрела Платонову в глаза. – У нас же ничего не получилось… Да?

– Вот те раз… Ты что, ничего не помнишь?

– Помню, – неуверенно сказала она. – Мы здорово набрались, и у нас, конечно, ничего не получилось.

– Ну да, – многозначительно кивнул Платонов. – Разумеется. Мы много выпили. И – увы.

– Что – «увы»? Какое ещё «увы»? В каком это смысле – «увы»?

Платонов проявил великодушие:

– В нехорошем. Вчера у нас ничего не получилось. Но сегодня можно всё исправить.

– Нет. – С одной стороны, Даша, кажется, испытала облегчение, с другой – холодные её слова веяли стужей. – Нельзя исправить.

– Почему?

Вопрос остался без ответа. «Да что ж это такое?» – Платонова томила затянувшаяся неопределённость.

Окно понемногу светлело, в голубеющем небе стали видны растрёпанные волокнистые облака. Платонов смотрел на белые крыши, на ломкий звонкий воздух над ними – и думал, что, пожалуй, это правда: он и в самом деле хочет быть с Дашей надолго, хочет остаться с ней, хочет,