На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

мрачным значением посмотрел на Дворянского. Но тот был настолько ошарашен, что даже не устыдился. Скорее, он испытывал недоумение, как человек, которого обвиняют в каком-то прегрешении, в то время как он понятия не имеет, о чём речь.

Дворянский заметил, что у него дрожат руки. Ужас. Тело – это сложное органическое единство, и душа в нём держится лишь при условии полного доверия частей друг другу; то, что позволили себе его глаза, нельзя было расценить иначе как вероломное предательство.

Дворянский простоял на обочине минуты три, размышляя о возможности повторных сюрпризов, прежде чем решился снова завести мотор.

* * *

Пришибленный случившимся и смиренно следующий указаниям заботливого женского голоса яндекс-навигатора, Дворянский в конце концов добрался в былую вотчину светлейшего князя Меншикова, где в Центральной районной библиотеке ему предстояло рассказывать читателям о своих литературных достижениях, зачитывать отрывки из книг и отвечать на вопросы публики, отчаянно демонстрируя претензию на остроумие. Всё это его тяготило. Нет, Дворянский был довольно остроумен, но он никогда никого не смешил намеренно – его не увлекала эта ничтожная задача. Он остроумно мыслил, и, когда был на кураже, веселье зарождалось в его речи само собой, без специальных усилий… По просьбе организаторов («Надо бы в афише обозначить тему…») Дворянский придумал для мероприятия туманное название: «Воля автора: немыслимое и его границы».

Когда он припарковал машину у библиотеки, до выступления оставалось минут двадцать. Воздух, казалось, слегка потрескивал от окрепшего морозца. Редкие снежинки, падая с чёрного зимнего неба, в свете фонарей вальсировали и выделывали пируэты. Щёки при порыве ветра чуть пощипывало – так здоровая русская зима одаривала Дворянского бодростью и задором.

На стеклянной двери изнутри красовалась прилепленная скотчем афиша, извещавшая посетителей и случайных прохожих о литературном вечере; фотография писателя двадцатилетней давности была позаимствована в интернете. Ну вот: люди старались, искали информацию о нём, изобретали афишу, а он, малодушный, хотел сказаться жертвой ангины… Ослепительно бодрый и до звона решительный Дворянский толкнул дверь и вошёл в холл.

Посередине холла кошка черепахового окраса, по-балетному вытянув заднюю лапу, вылизывала меховые панталоны. За стойкой, напоминавшей даже не гостиничный, а скорее больничный ресепшн, сидела дама лет сорока пяти с пышной, намертво зафиксированной лаком, египетских трудов причёской и внимательно смотрела в мерцающий монитор.

Дворянский представился.

– Надо же! – удивилась библиотечная дама, рассеянно оглядывая гостя. – Я бы не узнала. На фотографии вы без бороды.

– Отросла по дороге, – объяснил Дворянский; неожиданное приветствие не слишком его воодушевило, скорее озадачило.

Он и без неуместной реплики знал, что́ приобрёл за то время, которое отделяло его нынешнего от того, кто был изображён на афише, – морщины, мешки под глазами, дряблую кожу на шее, безнадёжную седину…

Дама оказалась заместителем директора библиотеки, звали её Светланой; ей поручено вести встречу, поскольку сама директор, местная покровительница всего изящного и прекрасного, по семейным обстоятельствам отсутствует.

– Она так хотела остаться, представить вас, послушать ваше выступление! Но – никак… Совсем никак… – вздохнула Светлана, и её причёска колыхнулась. – А люди собираются. Уже половина зала. И всё подходят…

– Не угостите чашкой кофе? – поинтересовался Дворянский, чувствуя, что морозный задор покидает его – не мешало бы вновь взбодриться после дорожных впечатлений.

– Разумеется, – поспешила выбраться из-за стойки Светлана. – Пройдёмте…

Она отвела гостя в небольшой кабинет, где одарила плечиками для куртки, указав перламутровым с блёстками ноготком на вешалку. Потом включила электрический чайник, подала ему чашку на блюдце, корзинку с печеньем, вазу с мандаринами, после чего извлекла из шкафчика порционный пакетик растворимого кофе и сахарницу. Растворимый кофе Дворянский не пил примерно с тех времён, из которых, как из замуравевшего склепа, была извлечена фотография для афиши, однако делать было нечего.

Зато мандарины оказались душистые, пусть и слегка рыхлые – в просторных оранжевых мундирах не по размеру.

* * *

Пройдя по коридору в зал, Дворянский вместе с ведущей сели за отдельно стоящий стол, на котором расположились пластиковая бутылка с водой и бумажный стаканчик. Рядом со столом возвышалась узкая витрина, куда библиотечные работники поместили, вероятно, все его публикации, имеющиеся в здешних закромах: два старинных номера журнала «Знамя», где были напечатаны его повесть и эссе, сборник рассказов из нулевых и тех же времён роман – не очень удачная попытка попробовать себя в жанре ретро-детектива: великие князья, таинственные артефакты, исчезающие трупы, проницательный сыщик, прекрасная дева-медиум – словом, весь букет.

Зал, ограниченный книжными стеллажами, был не из самых великих, и тем не менее публики, к удивлению Дворянского, собралось порядочно. Он нашёл в этом удовлетворение и даже повод для скромной гордости – обычно подобные встречи проходили в присутствии самих библиотечных работников, какого-нибудь сумасшедшего местного поэта и двух-трёх случайных читателей.

После того, как ведущая представила гостя и монотонно, без единой паузы, зачитала по распечатке список опубликованных им книг, попутно упоминая о попадании той или другой в лонг-лист какой-нибудь литературной премии (список оказался довольно длинным), Дворянский, чтобы развеять сгустившуюся канцелярскую тоску, позволил себе извлечь из арсенала домашних заготовок скромную апологию:

– Природа, друзья мои, избыточна в желании сохранить созданные ею формы жизни. Да-да, она расточительна в любви. Отсюда облака пыльцы, в массе своей не добирающейся до желанного пестика и оседающей мутной плёнкой в прудах и лужах. Отсюда миллионы икринок, из которых лишь считаные обратятся во взрослых рыб. А поскольку искусство подражает природе в её выдумках, то понятно излишество и в творчестве. В творчестве художника. В широком смысле художника, – на всякий случай пояснил он. – Кто прочтёт и осмыслит тридцать томов сочинений? Редкий уникум. Но автор не виноват. Он творит с избытком, через край, потому что… так ему заповедала природа. Много ли дошло до нас сквозь превратности времён из воистину огромного античного наследия? То-то и оно. Считаные рыбы.

После этого заявления Дворянский без лишних церемоний нацепил на нос очки (на правом глазу у него был небольшой минус – очки синхронизировали ближнее зрение) и приступил к чтению.

Чтобы обозначить вектор немыслимого, начал с небольшого раннего рассказа, где речь шла о человеке, который однажды ни с того ни с сего овладел речью бабочек. Он разговаривал с ними на языке танца – двигал ладонями, сложенными, как крылья. И всё бы хорошо, но как-то раз он так заспорил о вреде ласточек с крапивницей, что нечаянно раздавил её. Потом, выдержав положенный траур, он заговорил на языке усиков, в качестве которых использовал указательный и средний пальцы, – но бабочки больше не хотели его понимать, а улитки – обижались: им казалось, что коварный собеседник таким