На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

– Что вы имеете в виду? – кажется, горбуна задели слова о калеках.

– Я хочу сказать, что кем бы ты ни был и что бы ни делал, всегда найдётся кто-то, кто этого тебе не простит.

Ведущая кашлянула в ладонь.

– Есть ли ещё вопросы? – обратилась она к аудитории, вновь глядя на широкоскулую девушку в первом ряду. – Или, может быть, мнения?

Девушка, повинуясь взгляду начальства, поднялась и вновь скромно улыбнулась.

– Тему вашего выступления вы сформулировали так: «Воля автора: немыслимое и его границы», – сказала она. – Следует ли из этого, что вы верите, будто книги способны влиять на нашу жизнь?

Разумеется, из расплывчатого названия его выступления ничего подобного не следовало. Но Дворянский ухватился за возможность сменить дискурс.

– Опустим очевидное – Библию и «Капитал», – послал он девушке ответную улыбку. – Но вопрос уместен. Признаюсь, мне трудно представить, что мои книги могли бы повлиять на чью-то жизнь. Да это было бы и нескромно. Но вместе с тем я точно знаю, что есть книги, которые повлияли на мою жизнь. Более того – не будь Гоголя, Лескова, Андреева, Платонова… Если бы я не прочёл в своё время их книги, я прожил бы совсем другую жизнь, в которой, возможно, оказался бы хирургом или пожарным.

Некоторое время Дворянский развивал эту тему, припоминая случаи материализации авторской воли из мировой истории и личного опыта, пока красноречие его не исчерпалось.

Любопытство широкоскулой девушки было удовлетворено, вслед за ней поднялся пожилой краснолицый мужчина, который безо всякого выражения таращился на выступающего с начала вечера.

– Я хотел бы узнать ваше мнение о сборнике рассказов Бориса Пильняка «Быльё», – заявил он.

Дворянский не стал скрывать удивление.

– Борис Пильняк… Ну что же. Когда-то я читал эту книгу. Давно. «Быльё»… Пожелтевшая бумага… Кажется, 1919 год издания. Но почему вас интересует моё мнение именно об этом сборнике?

– Потому что сорок лет назад вы украли его в букинистическом отделе «Академкниги» на Литейном. Припоминаете?

– Украл? – У Дворянского перехватило дыхание; похоже, выступлением сердитого горбуна сегодняшние неприятности не ограничатся.

Многие вопросы из числа тех, что задавались обычно на творческих встречах, были ожидаемы, и у Дворянского имелись на них испытанные в деле ответы, допускающие уместные к случаю импровизации, – но теперь его застигли врасплох. Чем он это заслужил? Кого прогневал?

– Именно, – твердо сказал краснолицый. – И не делайте вид, что не помните.

Только теперь Дворянский узнал человека, предъявившего ему постыдное обвинение. Сорок лет назад они познакомились на курсах скорочтения – дальнейшего развития знакомство не имело, так что забыть шапочного наперсника было немудрено. Но самое ужасное заключалось в том, что краснолицый говорил правду. Дворянский действительно украл «Быльё» в букинистическом отделе «Академкниги» на Литейном – как он сам убеждал себя, по рассеянности. Но можно ли в таких вещах доверять самому себе? Как бы то ни было, факт кражи имел место. Он взял книгу со стеллажа, зачитался, а потом так и вышел с ней на улицу. Зачитался?.. Не самообман ли? Об этом случае он со смехом рассказал сокурснику, и вот – будьте-нате, прилетело.

В зале повисла зловещая тишина. Утих даже электронный ветер чатов, лайков и смайликов. Наконец-то Дворянский заслужил полноценное внимание публики. Он налил из бутылки воды в стаканчик и сделал большой глоток.

– Кто без греха… – сказал Дворянский севшим голосом. – По молодости, бывает, с нами случаются вещи и похлеще.

– Считаете – ерунда? – наседал краснолицый.

– Ошибка юности, – на губах Дворянского играла бледная улыбка. – Глупая, но простительная. К тому же, знаете ли, срок давности…

– Это не просто ошибка, – краснолицый был предельно строг. – Воровство – это преступление.

Дворянский нашёл в себе силы взять шутливый тон и поведать аудитории, что писатель по самому роду своей деятельности не только вор, но порой даже отъявленный злодей и душегуб. Услышал меткое словечко – ухватил и подвязал его в строку. Увидел луну, сеющую серебро, как пудру, – сорвал её с неба и воткнул в пейзаж. А классики? Надо ли упоминать? Пушкин Ленского – под пулю, Гоголь Бульбу – живьём на польский костёр, про Фёдора Михайловича нечего и говорить, а Толстой, непротивленец, свою Анну – железным поездом…

В конце концов Дворянского спасла довольно молодая и в целом симпатичная блондинка, попросившая слова; серебристые лосины обтягивали её высокие ноги. Ему показалось, что в глазах блондинки мерцает сочувствие, и это вернуло ему присутствие духа.

– У меня дочь, ей девять лет, она мечтает стать писателем, – сообщила блондинка. – Скажите, что́ мне, как матери, следует сделать, чтобы её мечта осуществилась?

В нём проснулся язвительный демон – лучший совет, который он мог бы ей дать, был про верёвку и мыло. Либо – как вариант – свести в могилу мужа. На выбор. Мать Дворянского умерла, когда он был ещё ребёнком, и её смерть сильно его ранила. В связи с этим, уже в зрелые годы, он провёл небольшое исследование, по результатам которого выяснил, что у Достоевского мать сгорела от чахотки, когда тому было шестнадцать, отец Толстого оставил сына сиротой в девять, Горький лишился отца в три, а матери в одиннадцать, у Астафьева мать утонула, когда тому стукнуло семь. Список был длинный: Гоголь, Тургенев, Маргарет Митчелл, Булгаков, Агата Кристи… Завершала его Джоан Роулинг – той исполнилось пятнадцать, когда у её матери диагностировали рассеянный склероз. Получалось, что многие писатели потеряли одного, а то и обоих родителей, будучи детьми или подростками. Невольно возникала мысль, что никакое другое несчастье так не способствует развитию писательского дара, как утрата родных.

Разумеется, Дворянский не стал говорить все эти ужасные вещи такой симпатичной молодой матери.

Была ещё версия – честно заявить ей: милая моя, посмотрите на меня – посмотрите и хорошенько подумайте! Перед вами обделённый удачей престарелый человек, всю жизнь ожидавший славы и завидовавший чужому успеху. Он десятки лет потратил на построение изящных фраз, поиск безупречного порядка слов, верных интонаций, точных и не лоснящихся от частого употребления метафор. Что он получил взамен? Пустые надежды и людскую неблагодарность! В финале он разочарован в той глупой возне, которой посвятил свою жалкую жизнь. Зачем толкать невинного ребёнка в эту пропасть? Зачем желать ему такую нелепую судьбу? Очнитесь, пока не поздно! Очнитесь, милая!

Однако он не сказал блондинке и этого – добропорядочность, чёрт бы её побрал, требовала от него банальностей:

– Если вы хотите развить литературные способности ребёнка, питая надежды на их наличие, я бы посоветовал обеспечить