На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

сама удивлена: ну вот, снесла курочка яичко… Что случилось? Почему её понесло? Она не понимает. Может, потому, что гроза совсем близко, и гром уже гремит не в шутку? Или потому, что к следующему занятию на курсах испанского ей следовало подготовиться по теме «Corrida de toros»?

* * *

Через две недели, часу в девятом вечера, к Люде без звонка приходит Кольчугин. Синий пиджак, застёгнутый на верхнюю пуговицу, сообщает ему деловой и вместе с тем непринуждённый вид. Дочь Люды в раю – на даче в Клеверном; уже начались летние каникулы.

– Приглашала… – Гость достаёт из пакета бутылку коньяка. – Ну вот, явился.

– Ага, – говорит Люда. – И принёс мужской стеклянный торт.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, она растеряна. Проводит Кольчугина в комнату, усаживает на диван. Тот осматривается; тоже, должно быть, сверяясь с воспоминаниями, и удовлетворённо отмечая, что здесь мало что изменилось.

– С работы?

– Из дома. – Кольчугин смотрит в пол. – Пришёл, а там – никого. Диана с сыном в Евпатории.

– Ты пойми, я без всяких… – Люда запинается, нужные слова не идут ей в голову. – Просто не утерпела. Больно смотреть. Ведь не чужие… Борщ будешь?

– Буду.

Она спешит на кухню, чтобы разогреть борщ и быстро собрать что-нибудь на стол. Нарезает колбасу, сыр, открывает шпроты, достаёт рюмки… Кольчугин наливает коньяк.

– А что твой… бывший? – Он смущён. – Обратно не просился?

– Просился.

– И?

– Я битую посуду не склеиваю. Живу одна с дочерью, как вдовствующая королева…

«А что же я теперь делаю? – лихорадочно соображает Люда. – Разве не склеиваю? Или… наоборот – вдребезги?» Но эта мысль занимает её недолго – ликующее огненное знание, что Диана сокрушена, ослепительной вспышкой разливается в её голове и выжигает все посторонние тревоги: соображения про сложный возраст дочери, про то, что некоторые женщины за годы съедают чудовищное количество помады, про жизнь, которая проходит так быстро, что не успеваешь понять, куда она ведёт, про войну, из раза в раз свидетельствующую о несовершенстве мира и сопровождающую человека всюду и всегда… Всё это сейчас стёрто. Всё, кроме одного: она не потерпит в своём доме на Бородинской этих дурацких лилипутских кувшинчиков. Нет и нет. Не потерпит. Никогда.

Люду наполняет покой, она словно осознаёт непреложную истину: даже если план «а» не сработает, у неё в запасе ещё тридцать две буквы.

О счастье

Разжогову повезло – после зачисления на физфак его поселили в келье общежития одного, без соседа. Многим иногородним студентам родители снимали в Петербурге жильё, а некоторые и сами, утомлённые строгостью проходной и неустроенностью быта казённого угла (душ, туалет и кухня – на этаже), снимали что-то в складчину, так что в здешней учебной казарме были счастливчики, имевшие в своём распоряжении целую комнату. По невероятной случайности, не приложив ни малейших усилий, Разжогов оказался в их числе.

На первый взгляд – образцовые условия, учись и только. Но на деле, как и всё образцовое (стерильное), эти условия оказались недостаточными для полноценной жизни: где тишина и покой – там и одиночество, а бремя его по силам далеко не каждому. Тяжело давалось оно и Разжогову.

Поначалу, ещё не успев обзавестись в Петербурге друзьями, он в своей клети с письменным столом у окна и двумя кроватями вдоль стен временами разговаривал сам с собой; спохватившись, пугался – и чувствовал на затылке под нерасчёсанными волосами движение мурашек.

Сентябрь был по-летнему тёплым, в открытое окно из парка Авиаторов иной раз залетал шмель – и гудел, слепо натыкаясь на пожелтевший потолок и покрытые ветхими обоями стены; он ударялся и отскакивал от них, точно крошечный ворсистый шарик, пока какая-нибудь поверхность не отфутболивала его назад в спасительное окно.

Особенно остро Разжогов переживал своё одиночество по вечерам, когда с улицы струился отверженный осенний свет, а за стеной, помимо привычных мужских голосов, слышался вдруг девичий смех, непринуждённо весёлый и, казалось, неподдельно счастливый. Там, за стеной, радовались жизни и, наверное, даже любили. В такие вечера Разжогов чувствовал себя лишним на земном празднике – он лежал на кровати, разглядывая желтовато-серые пятна на потолке, или ходил по комнате из угла в угол, чтобы хоть скрип рассохшихся половиц засвидетельствовал его присутствие здесь, вблизи так легко и досадно обходящегося без него радостного пира.

Впрочем, это продолжалось недолго – считаные дни. Вскоре он обрёл приятелей из числа однокурсников, и чувство непричастности к весёлому хороводу жизни покинуло его. Покинуло настолько, что иной раз голову Разжогова стали посещать разнообразные мысли – такие же случайные и нелепые, как некогда в родном Светлом Яру под Волгоградом, где в школьные годы он занимался боксом – по мнению отца, это воспитывало характер, а по мнению матери – травмировало извилины.

Трезво оценивая себя, Разжогов понимал, что спесь философских дум – не его тема. Однако по меньшей мере в одном пункте он чувствовал своё родство с Заратустрой – подобно этому жителю гор, Разжогов не был врагом девушек.

* * *

Она пропустила первые полторы недели занятий из-за бронхита. Поэтому, войдя в аудиторию, где под руководством доцента Инны Карловны у группы Разжогова шёл семинар по механике, и впервые увидев своих сокурсников, успевших за это время худо-бедно перезнакомиться и отчасти даже сдружиться, смутилась и покраснела. Вслед за ней в аудитории появился декан Артём Михайлович, опрятный мужчина с цепким, как коготь, взглядом и смуглым лицом в сетке резких морщин, выражавшим усталую сдержанность.

– Гляди-ка, у нас новенькая, – негромко сказал Вася Овечкин, староста группы, с которым у Разжогова уже завязались узы товарищества.

Разжогов не ответил – он онемел: так хороша в своём смущении была эта девица. Круглое, очаровательно скуластое, ещё по-детски нежное лицо; чёрные, остриженные чуть выше плеч волосы с матовым блеском – так в антраците посверкивает ещё не добытый огонь; влажные, по-восточному слегка раскосые глаза; припухлые, манящие губы… Её ладную фигурку облегало воздушное, пепельного цвета платье с короткими рукавами, казавшееся лёгкой дымкой – чем-то невещественным, как вздох, как будущее.

– Знакомьтесь, это Кабира Ежова. – Декан повернул голову в сторону девушки. – Она поступала с вами в одном потоке. С этого дня Кабира будет учиться в вашей группе.

В абитуриентскую страду – ни в лихорадочном июне, во время подачи заявления, ни потом, в ожидании результатов конкурса, – Разжогов Кабиру не встречал, это точно: видел бы – нипочём бы не забыл.

– Я против, – хамовато откликнулся ещё не отвыкший от школьного шутовства коренастый Карпович, балагур и похабник с копной чёрных волос над низким лбом. – Её