Старатели - Ариэль Джаникян

по молчаливому соглашению, мужчины неуклюже друг от друга оторвались. Налетел порыв горячего ветра, и спорщики, даже не взглянув на нас с Оуэном, стремительно разошлись в противоположные стороны.

– Они это серьезно? – подавленно спросил Оуэн.

– Похоже, это была самая настоящая драка.

Мы пересекли улицу, волоча за собой чемоданы на хлипких пластиковых колесиках, не желавших ехать по неровной земле. Взглянув на обветшавший «Золотой самородок», Оуэн вздохнул. Деревянные ступени прогнили и покосились, краска горчичного цвета на фасаде облезла. Прямо у двери по стене расползлось пятно плесени.

– Ты был рад поездке, – мягко напомнила я. – Сказал, что хочешь увидеть что-нибудь новое.

– Беру свои слова обратно, – ответил Оуэн. – Мы здесь от силы десять минут, но я уже начинаю чувствовать, что с меня хватит.

Глава четвертая

Клондайк

1898

1

Когда это случилось, на небе ярко светило солнце и ничто не предвещало беды. Этель сказала, что ей нехорошо. Вдруг, согнувшись пополам и схватившись за живот, она опустилась на гравий между хижиной и ручьем. Элис услышала свое имя, услышала, как ее зовут через весь участок. Кричал Кларенс. Не от ярости, а от страха. Но Элис уже мчалась к ним. Она видела, как Этель упала. Когда она подбежала, Кларенс поддерживал Этель, просунув руку ей под голову. Он пытался помочь ей встать, а она не вставала.

Вода в ручье в тот день поднялась высоко, ручей ревел, рассыпая брызги. На секунду Элис поймала взгляд Этель, и ее пронзил холод понимания. Никому такого не пожелаешь. Человек, которого ты любишь, лежит на зловонной земле, а его одежда пропитывается прозрачной слизью. Лицо Этель опухло от слез. Слез боли? Видимо, да, по другим причинам она не плакала.

Был конец мая, и их жизнь была простой и приятной. Элис с удовольствием вела хозяйство и, когда могла позволить себе уйти из камбуза, наблюдала за работами на участке. Она думала, что отдых и свежий воздух пошли Этель на пользу. Но нет, оказывается, на самом деле все было не так. С той ночи, когда они сидели в пугающем замкнутом пространстве комнатушки в Сиэтле рядом с железной бочкой, забитой кровавыми тряпками, прошло восемь недель. И если все это время что-то сдерживало поток крови, пропуская лишь тонкую струйку, теперь эта преграда исчезла. Кровь. Но это была не обычная кровь. Не та, что течет из раны ковбоя. Не та, что выступает на коже, ес ли случайно порежешься в поле косой. Это было нечто другое. Платье Этель задралось выше колен, чулки на бедрах намокли и стали ярко-красными. По подолу расплывалось пятно.

– Не трогай меня, – сказала Этель Кларенсу, державшему ее за плечи.

Потом ее глаза закатились. Она умирала. Никто не мог им помочь. Элис, упав коленями на гравий, обняла сестру, приподняла голову, потому что шея Этель с этим уже не справлялась.

Все казалось нереальным. При ярком свете дня Элис чувствовала только глупое удивление. Несмотря на неприятные ощущения, Этель все это время держалась. Да, иногда она принимала таблетку морфия. Но с тех пор, как они приехали на прииски, она словно опять сделалась прежней. Казалось, ей стало лучше. Невозможно было предположить, что за спокойными днями последует такое.

Они оставили ее лежать неподвижно. Только когда она уже перестала реагировать на прикосновения, Кларенс, на этот раз вместе с Генри, который прибежал от колодца в залитой водой одежде, подняли Этель и отнесли в дом.

Кровь толчками била сквозь чулки и платье. Два часа такого кровотечения, подумала Элис, и все будет кончено. Но тут Этель зашевелилась, и между ее ног на кровать выпал плотный блестящий сгусток размером с грейпфрут.

Сначала Элис просто на него уставилась. На вид он был очень гладким, словно желе. Он казался живым. Невозможно было представить, что из человека может выйти что-то подобное, пусть даже во время болезни. Элис приподняла одеяло, руки почти не слушались, и темно-красный шар скатился в ведро с водой.

Что дальше? Что они должны сделать? Тело заявляло о себе. Много дней подряд оно могло вести себя как всегда и вдруг без предупреждения становилось странным и страшным, ломалось сотней самых невероятных способов. Элис могла думать только об одном: надо это остановить, грубо, без затей, просто схватить Этель и изо всех сил сжать, не дать ей распасться на куски – как любой вещи, готовой вот-вот рассыпаться.

– Сними занавески, – велела Элис Кларенсу.

Она скрутила белую ткань в рулон и плотно уложила сестре между ног. Этель была наполовину в сознании.

– Постарайся не двигаться, – сказала ей Элис. – Когда ты двигаешься, крови больше. Я буду тебя держать. Может быть, рана затянется.

Но какая рана? Ничего не было видно. Этель, свернувшись клубком и тяжело дыша, пыталась заснуть. Эта ночь стала для Элис пыткой. Все ее мысли без конца возвращались в Сиэтл, в темную комнату в гостинице на пятом этаже, где Этель показала ей бочку и сказала: «У меня все время идет кровь и острая боль в боку».

Нет, сказала тогда Этель, нет, я не вернусь в Сельму, я не хочу отказываться от путешествия.

Элис тогда ее отчитала. Она сказала: твой героизм доходит до глупости. Но в глубине души – и при каждом воспоминании об этом она все больше себя ненавидела, – поняв, что Этель непременно хочет ехать, она почувствовала жгучее возбуждение, ведь она тоже не хотела отказываться от путешествия. И она сказала: ты права, мы не можем упустить этот шанс. Неужели этими своими словами она отправила сестру на верную смерть?

Шли дни. Шли ночи. Рассветы и закаты не отделяли их друг от друга, они будто сливались воедино. Однажды утром Элис увидела, что подушка Этель промокла от пота, и почувствовала жар, исходивший от ее тела, даже не успев дотронуться до лба. Генри пешком отправился в Доусон за доктором, но возвратился ни с чем. Один врач занимался четырьмя серьезными случаями брюшного тифа и ни за какие деньги не соглашался оставить больных. Другой, по фамилии Мурхэд, на время оставил работу, чтобы поискать золото, и никто не знал ни где его найти, ни когда он собирался вернуться.

Элис набирала воду из деревянной бадьи на кухне и приносила ковш в спальню. Этель пила, вытягивая шею, а потом вдруг неожиданно отстранялась, потому что вода не лезла в горло.

В дверном проеме то и дело топтались Кларенс и Генри. Они заглядывали в комнату и отступали назад, словно Элис запрещала им войти. Однажды