Старатели - Ариэль Джаникян

кожа. Доктор снял шляпу, и волосы встопорщились жесткими седыми клочками. Когда док тор вошел в хижину, ноги у него дрожали – скоростной забег на девятнадцать миль из Доусона явно не пошел ему на пользу.

Доктор Мурхэд торопливо обогнул Элис и двинулся к середине комнаты, чтобы пожать руку Кларенсу.

– Счастлив наконец с вами познакомиться, мистер Берри, жаль, что при таких обстоятельствах.

Тон его был бодрым, слегка подобострастным. На Элис это произвело ужасное впечатление. Хрупкая надежда, успевшая было подняться в ее душе, когда они наконец послали за доктором, снова рухнула, словно скатилась вниз по ступеням.

Входная дверь уже почти захлопнулась, но доктор Мурхэд, подскочив, придержал ее и закричал вслед неясной фигуре, уходившей в темноту:

– Заходи внутрь, тихоня! Или улица тебе нравится больше? Ты вот ей нравишься вряд ли. Думаю, она не прочь от тебя отдохнуть.

Через секунду в дверной проем проскользнул Джим и прислонился к стене. В отличие от доктора Мурхэда, он был спокоен и дышал ровно, хотя по теплому хлебному запаху, исходившему от его кожи, можно было понять, что он тоже бежал. Во круг тела было обернуто грубое узорчатое одеяло, которое начало было сползать с одного плеча, но Джим быстрым движением руки тут же вернул его на место.

– Этот монстр в человеческом обличье, – хохотнул док тор, – голыми руками схватил лису и зашвырнул в кусты футов на тридцать. Бедное создание просто шло мимо, но осмелилось показать зубы.

Джим шевельнулся, словно такое описание его удивило. Он посмотрел на доктора так, будто тот его предал.

– Надеюсь, вы платите ему как следует? – Доктор Мурхэд задал этот вопрос ради Джима – или хотел, чтобы все так решили. – Думаю, бренди ему бы тоже не помешал. За труды. Путь был неблизкий.

– Платим мы хорошо, – ответил Кларенс. – Джим, подожди снаружи. Я выйду через минуту. – Когда дверь захлопнулась, он повернулся к доктору: – Индейцам нельзя давать алкоголь. Даже бренди. Это противозаконно.

Доктор еще не успел найтись с ответом, когда Элис выступила вперед:

– Доктор Мурхэд, позвольте мне повесить вашу куртку.

– Лучше сразу ее сожгите. Где-нибудь в людном месте. – Он высвободил руки из рукавов и протянул Элис груду заскорузлого меха. – Тут на спине две дыры размером с мой кулак.

– Я скажу сестре, что вы здесь.

– Ладно. Но сначала я промочу горло. – Он с надеждой посмотрел на пару бутылок, оставленных Кларенсом на столе.

– Конечно, – холодно ответила Элис.

Она провела в компании этого человека всего три минуты и уже не могла скрыть своей неприязни. Она налила ему бренди. Он попросил что-нибудь соленое – закусить. Она принесла хлеб, и он стал демонстративно грызть корку. Нельзя ли ее чем-нибудь размягчить?

– Разве что водой из ручья, – бесцеремонно ответила Элис. – Масло закончилось. Боюсь, я слегка забросила хозяйство.

Это были смелые слова, но смелости она не чувствовала. Обернувшись, она поймала взгляд Кларенса, и злость тут же превратилась в страх. «Я не могу потерять Этель, – отчетливо подумала она. – Лучшую из моих сестер, прошедшую со мной через всю мою жизнь. Самую разумную, самую добрую. Если бы мы потеряли Дейзи или Энни, это была бы трагедия. У меня бы разорвалось сердце, и я бы уже никогда не оправилась. Но потерять Этель – это еще страшнее. Все человечество станет на шаг ближе к тьме».

3

Забыв про перепалку с Мурхэдом, Элис повесила его куртку на железный крюк у двери и пошла в спальню подготовить сестру.

– Кто там? – Голос был сиплый, Этель не хватало воздуха, чтобы придать ему силы. Она с трудом повернула голову.

– Ты только не расстраивайся, но тут пришел доктор тебя осмотреть. – Элис приблизилась к кровати.

– Даже не думайте.

– Помнишь, как ты чуть не умерла от свинки, потому что отказывалась признать, что тебе плохо? Я не дам тебе повторить это.

Этель не собиралась уступать, но Элис была сильнее. Она сдернула одеяло, подняв волну затхлого воздуха, встряхнула и плавно опустила обратно. Она действовала решительно и ловко. Взяв миску с теплой водой, вымыла сестре лицо, руки, затем бедра. Она не чувствовала неловкости – так же, как когда-то в Сельме, когда она за плату следила за диковатой дочкой соседей, которую ей то и дело приходилось мыть, поскольку девочка имела обыкновение усаживаться на корточки в тени винограда и справлять нужду прямо себе в штанишки.

– Этот доктор принял три сотни детей, – сказала она сестре. – Думаешь, ты можешь чем-то его удивить?

Но слова прозвучали неожиданно жестоко. Потому что именно так оно и было. Там, где у других в гладкой полости формировались аккуратные человеческие тельца, у Этель происходило нечто совершенно другое.

Пока доктор Мурхэд проводил осмотр, Элис стояла возле кровати и держала сестру за руку. Для этого – и еще для стирки тряпок и мытья бедер – они и взяли ее в Клондайк, и она хорошо справлялась со своей работой. Ее присутствие обеспечивало пристойность. Она шептала Этель на ухо слова ободрения, а когда Этель дергалась от прикосновений доктора и резко вздыхала, Элис сжимала руку сильнее.

– Что скажете? – спросил Кларенс, потирая лысеющую голову. Свет под белесым полотном, украшавшим потолок, шел рябью, словно на изнанке водной глади. Они с доктором сидели за столом в главной комнате. Элис, уложив Этель, закрыла за собой дверь спальни и тоже села рядом, хотя никто ее не приглашал.

Доктор Мурхэд прокашлялся.

– Сколько еще вы хотите оставаться на приисках? – спросил он. – Я это к тому, что, вы же знаете, здесь долина, и в Доу оне тоже. Тут застаивается сырой воздух. От плохого воздуха симптомы могут обостриться.

– Мы собирались уехать до заморозков.

– Хорошо. Я беспокоился, что вы хотите остаться на зиму. Если вы сможете устроить ее в уютном доме в теплом климате, думаю, она пойдет на поправку. Теперь к тому, о чем вы спрашивали раньше, – сможет ли ваша жена зачать ребенка.

Он не заметил, как и без того красные щеки Кларенса покраснели еще сильнее. И, поскольку никто не смотрел на Элис, никто не обратил внимания на ее ужас. Дурак, что же ты делаешь? – думала она. Зачем ты это повторяешь? Если Кларенс задал тебе вопрос наедине, зачем отвечать при мне?

– Я думаю, надо подождать годик-другой, а там уже посмотреть. Ей только двадцать четыре, она еще вполне молода. Но, друг мой, я буду с вами откровенен. Я опасаюсь, что обильное излияние жидкости может продолжиться, потому что ее по-прежнему будет слишком много. А это верный признак внутреннего повреждения: утроба будет не в