Старатели - Ариэль Джаникян

похорон бабушка Элис сказала за столом, наверное, не меньше сотни раз: «Он купил себе эту лошадь как роскошный подарок, но когда он привел ее в дом, холод сковал мне сердце и на ум сразу пришла мысль, что это не к добру, что он ей не ровня». Потом бабушка еще не раз повторяла это от случая к случаю. И все ей сочувствовали, но никто не верил.

Мне тоже не поверят, думала Элис, стоя в темном камбузе. И еще думала: теперь у Джима, который и так меня ненавидит, появился союзник.

Как объяснить это своей семье? Как объяснить им, что стоит опасаться людей, которым ты перешел дорогу? Но Кларенс и Этель не считали, что перешли кому-то дорогу, они судили о себе по тому, что было у них в душе.

Зато Элис хорошо помнила тлеющую ярость, которая поселяется в сердце, когда у тебя что-то отбирают. Когда тебя унижают. Как в тот год, когда они каждый день ждали рыжего мужчину на пегой лошади. Того, что галопом влетел бы к ним во двор и вручил Пойе уведомление из банка, которое лишило бы их фермы, амбара и дома, если бы не Кларенс. Тогда каждую ночь у нее в груди растекались жидкий ужас и злость. Что должен чувствовать Джим? И эта женщина, Джейн? Что поднимается у них в душе всякий раз, когда какой-нибудь пробивной делец вроде Кларенса заявляется на их землю и забирает очередной участок себе?

И самое главное: разве не стоило семье Берри собраться всем вместе и ответить на эти вопросы, прежде чем приглашать Джейн жить с ними под одной крышей?

7

Спала Джейн на кухне, на подстилке и шубе, расстеленных прямо на полу, каждое утро она сворачивала их и убирала в угол. Генри разминулся с ней всего на несколько часов: перед ее прибытием он отправился на свой участок, пятьдесят восьмой на Бонанзе, и это тоже не улучшило общего настроения. На его участке не было хижины, и бедняге Генри пришлось довольствоваться палаткой, в которой они ночевали по пути сюда. Он сказал, что собирается немного покопать и посмотреть, что из этого выйдет. Но когда Кларенс однажды нагрянул к нему, то застал такую картину: Генри, растянувшись во весь рост, лежал прямо на камнях и с закрытыми глазами наслаждался солнцем, пригревавшим его лицо и брошенную рядом лопату.

– Я еще не оправился от клондайкской зимы, Сидж, – проворчал он, – так что даже не думай смеяться.

В результате всех этих перемещений Элис переехала на чердак. Там было тесно и душно, скошенная крыша почти касалась головы. Но Элис нравилось уединение, и она была рада, что ей не приходится спать на кухне рядом с Джейн. Кроме то го, поселившись наверху, она неожиданно сделалась стражницей. На чердаке, куда можно было попасть только через люк в потолке, Кларенс устроил новое место для хранения мешков с намытым золотом, поскольку под полом в спальне они уже не помещались. Пузатые парусиновые мешки, выстроившиеся у стены, были доверху набиты чистыми деньгами. Они касались ниж ней перекладины крыши, сутулились и кренились набок, будто шеренга дородных троллей.

Как-то утром, через три дня после прибытия Джейн, Элис, крепко держась за веревочную лестницу, спустилась в главную комнату. Подошла к кухонной занавеске и резко ее отдернула, разбудив Джейн. Лицо с заостренными чертами приподнялось. Джейн зевнула, не прикрывая рта, встала и неспешно скатала подстилку.

– Сбéгаю на улицу, – сказала она. – Ненадолго.

– Ты уже должна была затопить печь. Я хочу, чтобы у моей сестры с самого утра была чашка чая.

– Это что, мне вставать еще раньше?

– Я жила так много недель. Что мешает тебе?

Джейн пожала плечами, вышла на улицу и двинулась прочь, гладя каждую собаку, попадавшуюся ей на пути.

В десять часов в окне показался Генри, он держал руки в карманах и насвистывал, вторя птичьему пению. Ввалившись внутрь, он сразу же просунул голову за занавеску на кухню. Элис была ему рада и совсем не удивилась его возвращению. Она так и думала, что он не сможет долго прожить в одиночестве.

– Ты уже слышала? – начал он. – Я умираю от цинги. Кларенс велел тебе кормить меня апельсиновыми дольками и печеньем с сахаром и растирать мне ноги, пока я буду все это переваривать.

Тут он заметил Джейн и вскинул брови. Затем в своей обычной легкомысленной манере – наполовину почтительно, наполовину насмешливо – снял шляпу и произнес:

– Рад с вами познакомиться.

– Даже в такой черный день? – Джейн хмурилась, но глаза у нее смеялись.

– Несомненно. Теперь обо мне будут заботиться сразу две хорошенькие девушки.

– Ах, неужели?

– Конечно. И молиться о моем здоровье. – Он принюхался: – Что это у вас там?

– Пироги, – сказала Элис.

На самом деле он обращался к Джейн. Но та не успела ему ответить.

– А с чем?

– А сам не сообразишь? – поддразнила его Элис. – Кларенс принес домой целую бочку яблок, они еще даже не успели дозреть. Теперь нам их есть по меньшей мере неделю.

– М-м-м! – Генри похлопал себя по животу и вышел из кухни.

– Сходи поздоровайся с Этель! – прокричала Элис ему вслед, подойдя к занавеске. – Она уже одета и сидит у себя.

Генри крутанулся на пятках и отдал честь. Вскоре в спальне зарокотал его голос, послышался смех Этель. Элис вернулась на кухню с чувством смутной тревоги. Ей нравилось перешучиваться с Генри, но она не хотела превращать это в игру на троих.

Немного помолчав, Джейн сказала:

– Он смеется надо мной, потому что я католичка. Наверное, мистер Берри ему сказал. Слышали? «И молиться о моем здоровье».

Элис не подняла глаз. Она хотела сказать: ты что, правда считаешь себя католичкой? В печи полыхнул огонь. Элис схватила полотенце и открыла дверцу духовки. Тесто румянилось золотистой корочкой. Элис переставила пирог на стол.

Джейн стояла к ней спиной. На ней было синее платье в полоску из простого коленкора, но сшитое явно умелой рукой.

– Что ж, – сказала Джейн, – не на ту напал.

– Я уверена, ты не так его поняла, – сухо ответила Элис. – Семья Берри родом из Дублина. Может, по воскресеньям они не садятся рядком на церковной скамье, но их мать почитает святого Валентина. В гостиной у них висит его большое изображение в бордовых одеждах, это первое, что видишь, когда входишь к ним в дом.

Закипела новая порция яблок – для соуса.

– Держи, – сказала Элис. – Прежде чем их мять, надень фартук Этель.

– А что она скажет, если я его испачкаю?

– Ничего.