Старатели - Ариэль Джаникян

Его прервал короткий резкий лай за окном. На лай ответил человеческий голос. Кларенс подошел к окну. Это Джим, сидя на корточках, разговаривал с одной из собак.

– Я совсем забыл, – смущенно сказал Кларенс. – Я обещал заплатить ему за дорогу. Господи. Неужели он все это время ждал?

Он совершенно растерялся. Потом достал деньги и сунул их Элис, чтобы она отнесла их Джиму. То, что со дня лавины на перевале Джим и Элис старательно друг друга избегали, он не стал принимать в расчет.

Она вышла в залитую светом ночь. На секунду замявшись, закрыла за собой дверь. Она опасалась, что доктор Мурхэд не станет держать рот на замке, а ей совсем не хотелось, чтобы Джим слышал то, что тот может сказать.

Заметив ее, Джим в последний раз потрепал собаку по загривку и медленно выпрямился. Момент был неловкий. Они ни разу не смотрели друг другу в глаза с того страшного Вербного воскресенья, когда она усомнилась в его честности, а снег в ответ убил всех, кто рискнул подниматься на перевал.

– Ты быстро справился, – сказала Элис. – Хорошо, что Кларенс послал тебя.

– Я знаю эти места. Разумеется, я справился быстро.

В его словах был какой-то подтекст, который Элис предпочла не заметить. Не сейчас. Она вложила деньги ему в руку.

– Я думала, ты из мест ближе к югу. Рядом с Чилкутом.

– Да. Я там родился. Но эти места я тоже знаю. Моя мать была и тлинкитка, и хэн.

– Разве хэн не враждуют с тлинкитами? Так сказал Кларенс. Или мы ошибаемся?

– Мы начинаем понимать, что у нас больше общего, чем мы думали. Особенно с тех пор, как тут появились вы.

Он улыбнулся. Элис оробела. Он говорил не так, как раньше. Она не смогла сразу найтись с ответом. Ей было нечего противопоставить его дружелюбному тону.

Он смотрел на свою ладонь, пересчитывая монеты.

– Надеюсь, этого достаточно, – сказала она.

Он пожал плечами. В лицо Элис бросилась краска.

– Спасибо, – сказала она. – От меня и от моей сестры. Спасибо.

– Надеюсь, ей станет лучше.

Он сказал это ровным, непроницаемым тоном. Потом повернулся, чтобы уйти. Элис вернулась в хижину и поспешно захлопнула дверь.

4

Доктор остался у них. Каждое утро он вальяжным шагом входил в спальню и подносил к уху вялое запястье Этель. Он не давал ей никаких лекарств. Говорил, что жар спадает, а потом за ужином бесстрастно произносил, что, кажется, Этель еще никогда не была такой горячей.

Ухаживать за больной по-прежнему приходилось Элис. По утрам она просыпалась под крики воробьев, трели пеночек и ликующие возгласы корольков. Пока люди не заявляли свои права на этот мир, он принадлежал птицам. Элис разводила огонь, выкладывала заготовленное с вечера тесто на противень и ставила в духовку. Затем ее ждала битва с сыростью в спальне. Элис переступала через Кларенса, который оставил кровать в полное распоряжение Этель, а сам спал у двери, как преданный пес. Она открывала небольшое окно, чтобы впустить воздух. Когда сестра просыпалась, Элис приносила ей чашку чая и, пока та пила, вытряхивала одеяло. По понедельникам она перетаскивала больную в кресло, снимала с кровати белье, запихивала его в бадью с кипятком, мешала толстой еловой палкой, а потом развешивала на веревке сушиться. Когда она мыла Этель, та корчилась и рефлекторно старалась оттолкнуть руку с тряпкой, словно это было насекомое, кусавшее ее голые ноги.

Наконец, когда Элис больше не могла терпеть присутствие доктора Мурхэда, она избавилась от него самым простым способом: скверной стряпней. Пересушивала бобы, передерживала хлеб. Это помогло. Как только он покинул хижину, она пошла в кладовую, достала хорошие продукты, которые до этого прятала, и приготовила на ужин свинину с луком и лимонный пирог на десерт. Доктор Мурхэд ушел вместе со своим аппетитом, но все-таки исчез не совсем. В воздухе висел поставленный им диагноз, он впитался в стены и мебель, стал частью хижины. Обильное излияние крови из утробы, сказал он, и посоветовал Кларенсу подождать и посмотреть.

Через неделю, в середине июня, хотя в этом не было ничьей заслуги, жар у Этель спал. Однажды утром подушка оказалась сухой, а глаза Этель прояснились. Тогда страх Элис начал рассеиваться – она поверила, что сестра выживет. В тот день она поставила в дневнике дату и написала: «Наконец стало лучше». Так оно и было, но после долгих недель болезни Этель – несгибаемая Этель – сделалась слабой и печальной и по-прежнему не покидала спальни. Через несколько дней жар вернулся, затем снова спал, и снова последовало изнеможение. Внутри Этель произошло что-то непоправимое. Если раньше еще был шанс, что у Этель когда-нибудь появятся дети, то теперь, похоже, его уже не осталось.

Кларенс с головой ушел в работу. На участке только подтяжки мелькали там и тут. Вечерами он подолгу сидел в кресле Этель у входной двери. Особенно он любил часы ближе к полуночи, светлые, как днем. Курил трубку и смотрел на стремительный ручей, на костры на холмах между палатками рабочих на другом берегу.

Однажды вечером, проведя двенадцать часов за промыванием породы, Кларенс постучал в дверь так, что Элис вздрогнула. За спиной у него низко висело солнце в дымке, Кларенс выглядел каким-то странно радостным. Элис не представляла, что могло заставить его улыбаться. Он театрально вздохнул, растягивая грудью подтяжки. Элис вдруг вспомнила, что обещала испечь пирог с голубем, – Генри убил птицу и принес им, перед тем как отправился навестить соседей. На мгновение Элис замерла, но тут же нашла себе оправдание: Этель в тот день была особенно раздражительна, потому заботы об ужине отошли на второй план.

Кларенс оперся на стол, тот заскрипел. Они с Элис сели друг напротив друга и медленно, не поднимая глаз, стали черпать из мисок бобы. Несмотря на все свои миллионы, выглядел Кларенс жалко. Он отрывал от ломтя хлеба куски и вычищал ими оставшийся в миске бульон, вторая рука у него болталась под столом, он громко чавкал. Прискорбные манеры уличного оборванца.

Когда Элис мыла посуду, он подошел сзади и сказал одно временно ласково и угрожающе:

– Нам нужна кухарка. Ты и готовишь, и ухаживаешь за Этель – это слишком. Я собираюсь нанять работницу. Но все равно буду платить тебе сорок долларов в месяц.

Лицо у Элис взмокло от горячего пара, под мышками выступил пот. Нет, подумала она, не надо. Хижина и так уже насквозь провоняла женским духом, и меньше всего нам нужна еще одна женщина. Но она была