Старатели - Ариэль Джаникян

– Когда мы приехали, казалось, что ей стало лучше. Я думал, что теперь, когда мы на приисках, все будет хорошо. – И добавил: – В Сиэтле я был уверен, что это аппендицит. А она была уверена, что я ошибаюсь.

Он хотел сказать больше. Хотел спросить: «Неужели это из-за меня?» «А что, – ответила бы ему тогда Элис, – мужья испокон веку убивают своих жен беременностями, которые идут не по плану».

Вслух же она сказала, что нужно написать Мойе и Пойе и рассказать им о случившемся. Кларенс принес перо и бумагу. Но она не смогла заставить себя написать ни слова.

– Они не вынесут неопределенности, – объяснила она Кларенсу, возвращая ему нетронутый листок кремовой почтовой бумаги. – Напишу позже, когда будет ясно.

Этель спала. Элис не отпускала ее горячее, мягкое плечо, словно Этель не могла умереть, пока сестра ее держит, словно в присутствии Элис смерть не осмелится заявиться, не решится отбросить свою таинственность. Элис думала: в этой комнате только мы вдвоем, сестры, которые знают друг друга целую вечность. Пока я ее держу, ничто ее не заберет. Ей казалось, что она в силах удержать Этель в мире живых. Главное – не отнимать руку.

Проснувшись на пятый день, Этель попросила клубники. Элис и Кларенс совсем потеряли голову от паники, клубники у них не было. Все трое, Элис, Кларенс и Генри, прошли в обе стороны вдоль Бонанзы, стуча во все двери и предлагая заплатить, но достать удалось только пригоршню засохшей черники. Когда Кларенс вошел в хижину с черникой в руках, он едва сдерживал слезы и, не сказав ни слова, отдал ее Элис. Та положила ягоды на холодную ложку, покормила Этель, и Этель ничего не заметила, она была уверена, что это клубника, которую Кларенс только что сорвал с куста.

Кларенс, поняв, что обман удался, почувствовал облегчение. Он был рад, что Этель не расплакалась от разочарования. Но у Элис сжалось сердце – это было гораздо хуже.

Следующей ночью она сидела на стуле у изголовья кровати сестры, пальцы теребили лежавшее на коленях шитье. Низкое небо за окном посерело, но оно не меняло цвет уже много часов, а на землю не упало ни капли дождя. Кровотечение наконец прекратилось, но казалось, что вместе с кровью из Этель утекла вся жизнь. Она горела в лихорадке, влажная кожа выглядела липкой и холодной, хотя на самом деле пылала. Сего дня, со страхом думала Элис, но ничего не говорила Кларенсу. Не говорила, пусть и чувствовала, что ее сестра ускользает из этого мира подобно тому, как пловец погружается в покрытую рябью воду.

Около полуночи больная зашевелилась. Грудь стала подниматься и опускаться в неровном ритме, и Элис не могла не встревожиться.

– Этель, перестань, – скомандовала она. – Остановись. Успокойся.

Она ласкала ее, гладила сальные волосы, сначала мягко, потом грубее. Этель задышала спокойнее. Элис села. И вдруг дыхание исчезло совсем.

– Этель, перестань!

Теперь Элис разозлилась. Она снова встала, наклонилась к кровати, одной рукой обхватила Этель под мышки и усадила, облокотив на подушку. Вес не имел значения. Она могла бы поднять всю кровать. Свободной рукой она удерживала затылок Этель. Сердце у Элис сжималось, горло тоже. С кем она сражалась? Не с Этель. Даже не с самой болезнью, а с некой силой, которая ее питала.

– Этель, перестань!

И Этель перестала – она замерла, и к ней снова вернулось обычное живое дыхание. Элис этого не ожидала. За все время Этель ни разу не открыла глаза.

Элис упала назад, и ее словно подхватил стул. Именно подхватил, потому что сама она не помнила, как садилась. Только когда на пороге появился Кларенс, она осознала, что тихо всхлипывает, уткнувшись в рукав.

– Что случилось? – проговорил Кларенс опухшими со сна губами, сгорбившись в дверном проеме. Растерянный, он придерживал фланелевые брюки, комкая ткань в области паха.

– Ей стало хуже. Господи, почему до сих пор нет доктора?

– Я пытался. Я послал в город Генри, – стал оправдываться Кларенс. – Этель никогда не любила докторов.

– Она не может отличить чернику от клубники, тебя это не пугает? – Кларенс с непонимающим видом широко распахнул глаза, и Элис захотелось ударить его по лицу, чтобы стереть это выражение. – Попытайся еще раз! – закричала она. – Иди в Доусон. Сделай хоть что-нибудь!

Он повернулся и вышел. Элис уже не в первый раз говорила с Кларенсом таким тоном, резкие слова сами собой слетали с языка, и какое-то мгновение ей казалось, что мир сейчас содрогнется от возмущения и восстанет против нее: ее мать дома, в Сельме, упадет в обморок, в окне появятся негодующие лица. Но на деле все было еще более странно. В этом месте, долине Шип-Кэмп, были свои правила – правила, согласно которым, если вести себя так, будто у тебя есть право кричать на людей, будто ты лучше знаешь, что делать, они не возмущаются и не поднимают тебя на смех – они тебе верят. Элис глубоко вдохнула и пошарила вокруг себя, чтобы найти чем заняться. Ей не хватило мужества занести события последних часов в дневник, потому она взялась вышивать надпись на наволочке, перемежая зеленые и золотые нити: «До сего места помог нам Господь». И почему-то именно после ссоры между мужем и сестрой Этель наконец спокойно заснула.

2

Хижина погрузилась в напряженное молчание. Элис сидела за столом, уставившись на стакан с водой, которую она налила для Этель. За ее спиной на придвинутом к кровати стуле сидел Кларенс. Они ждали, когда раздастся собачий лай, возвещающий о приходе доктора Мурхэда – того самого, который отправился на поиски золота.

Как только стало известно, что он вернулся в Доусон, они тут же взялись за дело, и тринадцать часов назад Кларенс в палатках наемных рабочих нашел Джима, хорошо знающего эту местность и способного быстрее всех выполнить задание, и отправил его в Доусон, чтобы найти доктора Мурхэда и привести его к Этель.

Зря мы сюда приехали, подумала Элис.

Она коснулась кончиком пальца холодного стекла стакана там, где в нем отражался искаженный огонек свечи.

Зря мы сюда приехали.

Мысль просочилась наружу, заполнила собой темную хижину. Вытеснила все остальные мысли.

На улице залаяли собаки. Сначала показалось, что они поторопились, но через секунду послышался мужской голос, надменный и незнакомый. Элис бросилась открывать дверь.

За спиной доктора Мурхэда раскинулась темная звездная ночь. Он выглядел довольным. Лицо блестело от пота, на обеих щеках были нездоровые пятна. На кончике розового, похожего на луковицу носа потрескалась