Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

шведов вклиниться между ними и Ренном. Другая часть, резервная, находилась дальше всех от боя и приняла в нём минимальное участие (а некоторые вообще – не сделав ещё ни одного выстрела). Именно там вдруг обнаружили, что на берегу уже остались только шведы, а Шереметев сворачивает лагерь и отходит за холм, к дороге, ведущей в соседнее село. Князь Аникита Иванович, боец опытный, заслуживший генеральское звание ещё с Азовского похода и взятия Нарвы, сразу сообразил, что сейчас от главного русла движения шведов отвернёт значительная часть, отрежет его полки, прижмёт к берегу, и для него бой закончится полным бесславием и гибелью.

И тогда Репнин приказал своим полкам бежать. Бежать в буквальном смысле. От скорости этого организованного бегства зависела жизнь, нужно было опередить явно предстоящее окружение…

Они успели. Уже находясь на дороге, удалявшейся от холма, Меншиков увидел справа, у деревни Васильки, поднявшуюся пыль, вгляделся, увидел солдат, бегущих строем, узнал своих, вздохнул облегчённо: значит, потери будут только те, которые в самом начале нанесены артиллерией противника. Убедившись, что шведы их не преследуют, русские направились к ближайшему городу Шклову.

Разбор стычки под Головчино был ужасен. Пётр был потрясён не столько отступлением, а тем, что не было даже попытки нанести урон противнику. В страхе все признавали своё поражение или молчали, как молчал Меншиков, на котором никакой вины не было, он там был лишь исполнителем приказов. Данилыч давно уже усвоил для себя, что сказать неправду можно, не беря грех на душу. Нужно просто не говорить правду. Умолчать её. И сам чист, и правителя не прогневишь. А вот если прогневишь, то потеряешь очень многое. В такой ситуации, чтобы говорить правду, – нужно быть или святым, или просто дураком. Ни тем, ни другим светлейший не был… Он слушал доклады и отмечал про себя приёмы дворцовых, подковёрных интриг, в которых Шереметев был мастером. Доклад Ренна о том, что он вступил в бой, но не получил поддержки, Борис Петрович парировал с артистизмом:

– Не снимая с себя вины, должен заметить, что первым необходимость помощи заметил светлейший князь Меншиков, который, присутствуя здесь, может подтвердить этот факт. И два полка были отправлены в помощь Ренну, который к этому моменту нетерпеливо не дождался от меня ответа и снялся с занимаемых им позиций. Но более всего меня возмущает поведение генерал-майора Репнина. Он отстранился от общего дела и, уйдя в тыл, подорвал оборону, сорвал подход помощи генералу Ренну и, в общем-то, весь замысел предстоящего сражения!

…Ах, хитрец! Меншиков, подтвердив (не мог не подтвердить, в силу своего честолюбия, и Шереметев это прекрасно знал), что это именно он заметил необходимость отправки помощи, тем самым показал, что Шереметев активно руководил боем. В результате вышло, что рапорт Ренна поступил уже после того, как помощь была отправлена! И что получается? Молодец, Шереметев?! И, конечно, не его вина, что Ренн не сумел воспользоваться этой помощью. Что же касается Репнина, то в результате некоторой поправки в очерёдности событий, он оказывался трусом и чуть ли не предателем, ни сном, ни духом не подозревая об этом. Теперь он, как вытекало из доклада Шереметева, первым приказал солдатам покинуть позиции, хоть и уходили они последними! «Замысел предстоящего сражения»! Да не было ведь никакого замысла! Были долгое нерешительное выжидание командующего и от этого полная неразбериха, когда никто не знает свою задачу…

…Мелькнувшая было у Меншикова мысль, что надо бы как-нибудь царю разъяснить, как оно было на самом деле, довольно быстро угасла, потому что у Петра начали подёргиваться руки и ноги. Его всего трясло, не столько от болезни, сколько от гнева и твёрдого знания того, что сейчас же, сразу за всем этим, последует страшная головная боль, почти беспамятство, от которого только Данилыч, а теперь уже и Катерина умели избавить государя.

Вот и на сей раз, выгнав всех, кроме Меншикова и лейб-медика, она села в кресло, усадила Петра на пол возле себя, уложила его голову себе на грудь и там, в пышной нежности, всё гладила и гладила его волосы, всё шептала сладко, легко целуя, что-то на ухо… Пётр – большой и нескладный – каким-то циркулем лежал возле её ног, а Меншиков смотрел на неё украдкой и тосковал воспоминаниями ума и тела, и всё думал о том, когда же для него кончится вот это вечное, неизбежное наваждение, эти воспоминания, эта мука сладостная…

Через два часа Пётр пришёл в себя, вопрошающе глянул на Алексашку. Тот подал давно принятый между ними условный знак: успокаивающе кивнул, прикрыв глаза. Это означало, что во время приступа болезни царь ничего страшного не сотворил ни с собой, ни с окружающими… Поцеловав Екатерину и отпустив её, продиктовал указ, которым разжаловал князя Аникиту Ивановича Репнина из генерал-майоров в рядовые, лишив его всех привилегий. Меншиков всё же попытался было что-то сказать по этому поводу, но государь умоляюще и устало сказал:

– Молчи, если добра мне желаешь, если не хочешь второй раз подряд ввергнуть меня в нынешнее состояние. Никогда больше при мне не поминай этого имени.

…А ещё через некоторое время сделал запись в своём журнале, в котором сохранял многие свои размышления:

«Я почитаю… заслугами своими отечеству доставших себе знатность. И уважаю их потомков, каковы, например, Репнины и им подобное; но тот, однако же, из потомков знатных родов заслуживает презрение моё, которого поведение не соответствует предкам их; и дурак сноснее в моих глазах низкого роду, нежели из знатного».

Это было весьма справедливое суждение, рождённое, правда, совершенно несправедливым способом. Но Пётр до поры этого не знал…

Впрочем, узналось это всё весьма скоро. После Головчина, получив у Доброго добрую трёпку от Голицына с Меншиковым, Карл переправился через Березину и направился на юг. К тому времени уже и несостоятельность Мазепы, обещавшего поддержку казаков, стала очевидной, но упрямство шведского короля было всем известно – он продолжил выполнение своего плана, несмотря ни на что. Он был доволен уже тем, что войско его постепенно приходило в себя после долгого плутания по западу России, по буквально выметенной по приказу русского царя земле: с неё почти исчезло многочисленное население и практически не было никакого продовольствия. Отощавшие солдаты питались чем попало и от случая к случаю. Эта часть петровского плана по изматыванию противника была выполнена безукоризненно. Но Карл учёл, что по землям южнее несколько лет носился вихрь крестьянских восстаний, что власть русского царя в этой стороне, по его мнению, должна быть значительно слабее, чем на северо-западе. А потому, рассуждал