Дочери Батавии - Стефани Кунс

Мы взялись за руки – эту традицию ввела Ноэль, – и папа прочитал молитву.

За ужином Ноэль расспросила отца о его дне и рассказала, как ходила к парикмахеру, кто ее стриг, какие журналы она читала и как ей сделали бесплатный уход.

Папа положил себе добавки.

– Кому еще?

– Мне! – Сэм сунул ему под нос тарелку. – Пожалуйста, сэр, я хочу добавки.

– Сэмюэл, – неодобрительно произнесла Ноэль, – это невежливо. И не называй Ричарда «сэр».

Я захихикала, да и папа еле удержался от смеха.

– Вы Диккенса в этом семестре проходите? – спросил он.

Сэм не мог ответить с набитым ртом, и я ответила за него:

– Да, только наш класс читает «Дэвида Копперфильда». Как раз проходим главу, где злой отчим посылает Дэвида в школу.

Папа сделал вид, что задумался и эта идея ему понравилась.

– Можешь звать меня мистером Мэрдстоном[22].

Сэм покачался на стуле и погладил себя по животу.

– А что на десерт?

– Булочка моя, да ты как бездонная бочка, – Ноэль взъерошила ему волосы. – Не качайся на стуле, пожалуйста. Все четыре ножки должны быть на полу. – Она взглянула на отца. – Паста очень калорийная. Именно поэтому мы не едим ее чаще раза в неделю, дорогой. Обойдемся без десерта?

– Еще чего, – папа присоединился к горячим возражениям Сэма, – принеси торт, Тесс.

По пути на кухню я слышала, как Ноэль велела Сэму не класть ноги на стол и с негодованием воскликнула: «Да что с тобой такое?»

– Мам, ты же сама сказала – все четыре ножки должны быть на полу. А с моими их будет целых шесть!

На кухне я налила в заварочный чайник кипяток. Меня передернуло, когда я вспомнила, как Ноэль назвала Сэма «булочкой». Сэму наверняка не нравилось это прозвище.

Папа был прав: мой шоколадный торт получился идеальным, с мягкой сердцевиной под блестящей твердой глазурью. Я выложила четыре куска на четыре блюдца, поставила их на поднос и отнесла в столовую.

Ноэль подвинула себе чашку, проигнорировав существование сахарницы, изящно налила чай и вздохнула:

– Ах, как чудесно.

Под ее пристальным взглядом я отломила вилкой кусочек торта.

– Знаешь, Тесси, в следующий раз, когда пойду в парикмахерскую, возьму тебя с собой.

– Зачем? – Я испуганно взглянула на отца. – А можно меня, как раньше, будет стричь тетя Валери? – Моя кудрявая копна, как ее ласково называл Сэм, не нуждалась в старательной укладке.

– Можно поискать подходящую прическу в журнале. Тебе пойдет каре до плеч. И челка. Челки сейчас в моде.

– Но я не хочу коротко стричься. И мне не пойдет…

Ноэль взяла отца за руку.

– Ты не против, если в выходные мы устроим девичник? Сходим в парикмахерскую и по магазинам. Где-нибудь пообедаем.

– Я против, – грубо ответила я.

Ноэль повернулась ко мне, ее глаза округлились.

– Тебе понравится. Я покажу тебе все свои любимые магазины.

– Да я лучше… битого стекла наемся! – Я прочла эту фразочку в каком-то романе, и вот наконец представилась возможность ее использовать.

Сэм прыснул, но отец не одобрил мое поведение.

– Тесс, хватит.

Позже, поднявшись в спальню, я написала в дневнике: «И зачем только он ее встретил! Зачем на ней женился! Зачем…»

Горячая слеза скатилась по моей щеке и капнула на страницу, оставив на ней мокрый след. Продолжать было бессмысленно. Все равно ничего не изменится.

Я взглянула на самую большую фотографию на стене. Мама безмятежно улыбалась трехлетней мне, перепачканной песком. Два года назад папа распечатал этот снимок и поместил его в рамку. Тогда я еще не знала, что мама уже проходила химиотерапию, когда он был сделан. И что до следующего лета она не доживет.

Теперь я злилась уже не на Ноэль, а на маму и написала в дневнике: «Ну почему ты прожила так мало и не оставила мне даже воспоминаний?»

В дверь постучали.

– Заходи, пап.

Он толкнул дверь, но остался стоять на пороге.

– Тесс, в чем дело?

Я сунула дневник под подушку.

– Я просто… Неужели ты не видишь… – Я не договорила. Разве он сможет понять, как я себя чувствую рядом с Ноэль? Долговязой – девушкам не положено быть такого высокого роста. Неуклюжей заучкой. Я была по-своему привлекательна, но тоже не так, «как положено».

Я взглянула на папины неряшливые редеющие кудри и небольшое брюшко под бежевым кардиганом. Он тоже был заучкой, Ноэль не смогла это изменить. Как поделиться с ним тем, что я сама не до конца понимаю?

– Она просто пытается найти с тобой общий язык, дорогая.

– Но мне все это не нужно, пап. Мне противна эта болтовня про парикмахерские, шмотки и прочее. Это глупо.

Отец привалился к дверному косяку и сложил руки на груди.

– Через годик-другой ты передумаешь.

Я терпеть не могла его покровительственный тон. Он начал так говорить со мной под влиянием Ноэль.

– Ты не понимаешь, – сказала я.

Я заметила, что он старается не смотреть на мамину фотографию.

– Однажды ты осознаешь, что у девушек бывают проблемы посерьезнее, – устало проговорил он.

– Сейчас у меня такие проблемы.

Отец вздохнул.

– На протяжении всей человеческой истории молодые женщины из разных культур мечтали о свободе, которую ты принимаешь как должное.

Я застонала и швырнула в потолок подушку. Та отскочила и упала на кровать.

– Обойдусь без твоих нотаций, – буркнула я.

– Ладно, – он повернулся к выходу.

– Пап? – позвала я, когда он уже толкнул дверь. – Думаешь, маме бы понравилось водить меня в парикмахерскую и по магазинам?

Он наконец посмотрел на снимок на стене и печально улыбнулся.

– Твоя мама скорее повела бы тебя на долгую прогулку по пляжу, а потом в свой любимый книжный. – Он взглянул на книжную полку в уголке. – До сих пор помню, как она стояла над твоей колыбелькой вот в этом самом углу. Она сделала мобиль из морских ракушек, вращала его и пела «Ты мое солнышко».

Он прослезился и торопливо вышел, закрыв за собой дверь. Мне тоже захотелось плакать при мысли обо всех упущенных воспоминаниях.

* * *

Я еще сидела на пляже, просеивала песок сквозь пальцы и смахивала слезы, когда к берегу подплыл Дрю.

Он бодро мне помахал и, оставив мотор на холостом ходу, помог запрыгнуть в шлюпку.

Мотор взревел, и мы помчались навстречу «Храброй».

– Я сегодня буду нырять. Хочешь со мной? – спросил он. – Нельзя уехать с Аброльоса, хотя бы раз не поплавав с маской.

– Я знаю. – Комок в горле никак не проглатывался. Почему острова всколыхнули столько воспоминаний? – Я как раз хотела попробовать.

Он склонил голову и посмотрел на меня.

– Не