Книга Джоан - Поль Тюрен

– Бежала из монастыря?

– Да, но не это главное. Я всецело доверяла ей. Она была мне как дочь. И мое доверие она предала.

Рука аббатисы сжимает маленький деревянный крест. Для нее это не покаяние, а напоминание о своей власти.

– Я позвала вас, Данс, во имя нашей дружбы. У нас были в прошлом веские причины для добрых отношений. Вы не забыли?

– Я не забыл. У меня были веские причины радоваться нашим добрым отношениям.

В ту пору финансы аббатства процветали, не то что сегодня. В силу разных передряг констебль Данс однажды оказался на грани нищеты. Доходы констебля не позволяли ему расплатиться с долгами. Каждую ночь кредиторы преследовали его в кошмарных снах. Аббатиса была очень щедра…

– Я не смогу проявить такую же щедрость, как в прошлом, констебль. Да простит меня Бог.

– Я понимаю.

– Но я знаю, как высоко вы ставите честь. Так знайте, если вы согласитесь оказать мне услугу, я расплачусь с вами по чести.

– В благодарность за помощь, которую вы оказали мне когда-то, я не могу не согласиться в свою очередь помочь вам.

– Спасибо, констебль. Я знала, что вы ни в чем мне не откажете.

– Я тоже знал это, мэм. Знал, еще до того, как пришел к вам.

Аббатиса облегченно вздыхает и встает, ее рука выпускает деревянный крестик.

– Теперь прошу вас, следуйте за мной, я покажу вам эту… это.

Настоятельница распорядилась положить куклу в лазарете. Свет здесь низкий, воздух сырой, более неподходящего места для ее хранения не придумаешь. Но именно здесь она меньше всего будет бросаться в глаза. Данс подходит, заинтригованный. С тех пор как аббатиса рассказала ему о бегстве и о копии, он горит желанием посмотреть на нее поближе. Перед аббатисой и настоятельницей он старается не выказывать своего любопытства и приближается медленно.

– Можно посветить мне немного?

– Конечно, констебль.

Несколько свечей дрожащими огоньками освещают изображение Джоан. Данс склоняется над куклой. Он рассматривает каждую деталь очень близко. Не спешит. Аббатиса ждет от него знака неодобрения, может быть, даже омерзения. Данс должен быть возмущен. Но он испытывает, наоборот, некоторое восхищение. Как этой юной бенедиктинке удалось смастерить такую куклу, это же подобно чуду. Откуда она взяла материалы? Как сконструировала силуэт, костяк? Как смогла придать этому истукану цвет кожи молодого тела, настигнутого смертью? Так хорошо изобразить шевелюру? И главное, как она сумела вылепить черты своего лица?

Данс надолго задерживается над маской куклы. Аббатиса, настоятельница и Уинифрид морщатся. Он наконец подает голос, впервые с тех пор как увидел куклу:

– Она на нее похожа?

Аббатиса вздрагивает. Такого вопроса она не ожидала.

– О чем вы? Кто на кого похож?

– Ну, похожа ли эта кукла на Джоан Лидскую и похожа ли Джоан Лидская на свою копию?

Как будто не в силах ответить на этот вопрос, аббатиса поворачивается к настоятельнице. Настоятельница поворачивается к Уинифрид. Уинифрид крестится. Тогда аббатиса произносит мертвым голосом:

– «Срамит себя всякий плавильщик истуканом своим, ибо выплавленное им есть ложь, и нет в нем духа»[40]. Книга Иеремии.

– Позвольте мне вновь задать вам вопрос. Вы позвали меня, чтобы я отыскал Джоан, где бы она ни была, и привел ее вам. Я согласился, я это сделаю. Но я никогда не видел Джоан и не знаю, как выглядит эта особа. Теперь она прячется где-то в большой стране. Может быть, у валлийцев, может, в Бирмингеме или в Девоне, а то и уже в Ирландии. Моя задача будет трудна, пожалуй даже невыполнима, если не случится чуда.

– Вам поможет Бог.

Данс кладет ладонь на маску, гладит ее кончиком пальца. Три женщины едва сдерживаются, чтобы не содрогнуться от омерзения.

– Благодарю вас, Божья помощь будет мне очень полезна. Но еще полезнее будет вот это.

– О чем вы, констебль?

Данс до сих пор стоял, согнувшись; теперь он выпрямляется. Так, горделиво приосанившись, он держался в ту пору, когда был констеблем. Когда размахивал своим жезлом и касался им злоумышленников. Тогда ему было необходимо снискать авторитет. Голос его, когда требуется, может быть громким и властным.

– Я прошу у вас разрешения взять с собой эту маску. Я полагаю, это точный портрет виновной, Джоан Лидской. Она окажет мне неоценимую помощь. И может даже послужить доказательством.

Аббатиса смотрит на настоятельницу. Настоятельница смотрит на Уинифрид, а Уинифрид осеняет себя крестным знамением.

– Я разрешаю вам, констебль. Возьмите с собой эту маску, а если сможете, берите с собой все это. Здесь оно нам ни к чему, и сон у всех будет крепче без этого творения дьявола.

Через час Данс покидает аббатство верхом на своей серой в яблоках кобыле. Он везет в кожаном мешке маску, изображающую Джоан Лидскую. А в кармане у него скромная сумма денег.

* * *

В час, когда Данс отправляется в погоню, Джоан и Фергюс подъезжают к стенам большого города. Такого большого Джоан еще не видела, с тех пор как они уехали. Он больше Шеффилда, больше Ноттингема, Лестера и Нортгемптона.

Фергюс показывает на крепостные стены своим тощим и желтым, как куриная лапка, пальцем:

– Вот мы и приехали. Лондон.

Часть третья

1

Темные стены Лондона возвышаются перед Джоан. А позади несколько дней конного пути по все более лесистой равнине. Снег перестал, когда они проехали Шеффилд, и Джоан могла вволю рассматривать растительность, которую видела впервые. Дрок, кусты шиповника, папоротники, дубы, все схвачено холодом уже не первую неделю и еще на несколько месяцев – до первых теплых дней. По утрам мороз и иней придают заросшим травой просторам голубоватый оттенок, и он особенно нравится Джоан. Она ждет весны, чтобы открыть для себя другой облик этого края. Она знает, что сможет увидеть тогда, как наполняются жизнью живые изгороди, болота и леса. Но пока эта картина мира, скованного холодом, ее устраивает. Ей как будто захотели сначала показать портрет мира, застывший во времени.

Годы жизни в монастыре научили Джоан созерцательности и вниманию. Она способна расслышать самые неуловимые вариации в пении птицы. Она сама выучилась читать по облакам, куда они движутся и что предвещают. Она угадывает, здорово ли фруктовое дерево, по цвету его цветов весной. Однако если речь о выживании на равнине или в лесах, день за днем, ночь за ночью, в зимние холода, – тут она чувствует себя полной неумехой. А Фергюс, наоборот,