Книга Джоан - Поль Тюрен

слетающиеся на поле вороны. Внезапно холодает, сыплет мелкий снежок. Могильщики закончили копать; при помощи толстых канатов они поднимают гроб после нескольких попыток. Один из них ломиком взламывает крышку гроба, она трещит. Они делают знак аббатисе.

Аббатиса подходит, наклоняется. Рефлекторно она зажимает нос, но понимает, что это ни к чему. Она смотрит. Солнце уже стоит низко, однако нет никаких сомнений в том, что сейчас у нее перед глазами. Правда уже неопровержима. Аббатиса была обманута, обманут был Бог. В освященную землю опустили не бренные останки бенедиктинки, но грубую куклу из дерева и кожи с гримасничающей маской. И пока все монахини молились о спасении ее души, Джоан бежала. Бог весть, каким порокам предается она сейчас?

Аббатиса вот-вот лишится чувств. Но она знает, что за ней наблюдает все сообщество. Сила, удерживающая ее на ногах, – сила гнева. Гнев, наконец-то он здесь, ее верный спутник.

* * *

Как я и боялась, меня допросили с пристрастием. Уставом запрещено разговаривать со мной до новых распоряжений. Этот запрет, разумеется, не касается аббатисы. Я стыжусь признаться, что мне не хватило сил выстоять под допросом. Я могла бы, конечно, найти отговорку, что нечего больше скрывать. Правда вышла наружу, и я лишь подтверждаю то, что аббатиса и сама отлично знает. Я утешаюсь мыслью, что все сестры – сообщницы побега подверглись той же участи и сейчас наверняка подробно рассказывают о нашем преступлении. И все равно стыд преследует меня неотступно. Предписанное мне наказание кнутом для меня облегчение.

Да, Джоан Лидская симулировала болезнь, она симулировала смерть. Да, Джоан Лидская соорудила с нашей помощью куклу по образу и подобию своему. Да, Джоан Лидская сама положила этого истукана в гроб. Да, Джоан Лидская сделала все, чтобы удалить свидетелей, пропитав свой лжетруп зловонием. Да, мы отпевали и хоронили копию. Да, Джоан Лидская бежала из аббатства при пособничестве плотника по имени Сёрл. Да, с того проклятого дня мы, несколько сестер, поддерживаем огонь лжи.

Я получаю приказ держаться в стороне от сообщества. По распоряжению аббатисы меня отводят в келью, где я остаюсь одна. Я знаю, что меня еще не раз будут пороть кнутом. На меня наложат епитимью, я буду есть в одиночестве, молиться в одиночестве. Никто не скажет мне ни слова до того дня, когда Бог пошлет мне знамение, что я искупила свои грехи.

* * *

Гнев аббатисы заполняет все аббатство, он отбивает вкус пищи за трапезами, он эхом отдается по утрам в зале капитула и едва ли не сотрясает стены нефа. Но наша церковь крепка, а наша аббатиса – старуха, ослабевшая за годы поддержания порядка среди монахинь. Она знает, что гнев может быть причислен к порокам, однако предается ему даже с некоторым сладострастием. Бог ее простит, она в этом уверена: Он тоже может разгневаться, если захочет. И Он покарает Джоан, когда настанет час.

Бог знает, где она сейчас. Аббатиса не всеведуща, она всего лишь представляет себе. И то, что она представляет, подпитывает ее гнев. Закрывая глаза, она видит Джоан за красными шторами лупанария, похожего на прибежище блудниц вавилонских. И Джоан утоляет, как животное, аппетиты мужчин.

Аббатисе мало налагать на виновных различные епитимьи, предусмотренные уставом. Она не готова так легко признать победу за Джоан Лидской. Эта Джоан, может быть, и умна, но она слишком молода, чтобы глумиться над почтенной аббатисой. И аббатиса клянется найти беглянку, где бы она ни была, и вернуть сюда.

– Здесь ее дом, здесь она должна жить до конца своих дней. Здесь она испустит последний вздох. И здесь, на этом кладбище, будет похоронена. Я дала ее родным слово, что она всегда будет со мной, и я сдержу свое слово.

Эта решительная речь адресуется Дансу. Данс – мужчина лет пятидесяти. У него круглое и полное лицо вечного юнца, но волосы редкие и тонкие, как паутина. Когда-то они были рыжими, теперь посерели. У него постоянно очень усталый вид. То ли он недосыпает, то ли не знает покоя. Когда Данс ходит, можно угадать по его тяжелой поступи, что он прожил немало лет. И что прожитые годы были порой нелегкими.

Раньше Данс был констеблем. Он гордился своим званием и был добросовестным офицером. Изо дня в день он следил за соблюдением закона и порядка. Причем с таким рвением, что для мужчин и женщин в округе стал равен самому Правосудию. Встречаясь с ним, снимали шапки. Он шел мимо, держа в руке длинный жезл констебля, украшенный королевским гербом. Тот, кого он касался концом жезла, знал, что арестован. Скольких нарушителей закона коснулся констебль Данс концом жезла? Он и сам не мог бы сказать. Имя им легион. Так трудно поддерживать порядок. В этом будто замешан сам дьявол. Каждый день он побуждает людей творить зло; иногда это мелкие нарушения, а иногда чудовищные преступления. И в том и в другом случае констебль Данс вел виновного к судье. А иной раз ночами устраивал облаву. Жители деревни сами преследовали злоумышленника.

А назавтра приходилось начинать все сызнова. Редко бывало, чтобы три дня подряд не случалось беспорядков. В хорошие дни это мог быть мальчишка, укравший яйцо. Но в другие, более мрачные, – зарезанная овца или, такое тоже бывало, девушка. Тогда приходилось унимать жажду мести, свою и особенно чужую. Иные недоумевали, почему Данс не дает им повесить виновного на первом же суку. Дансу трудно было им объяснить, что виновному надо сохранить жизнь, чтобы передать его в руки правосудия. Они этого не понимали. Вешать виновных – разве это не правосудие?

Сталкиваясь с такими вещами каждый день, Данс упал духом. Он всегда любил закон и порядок. И всегда безмерно уважал честь. Еще и сегодня он ставит честь превыше всего. Считает ее чудом, доступным лишь очень малому числу людей. Несмотря на всю любовь к порядку, Данс решил оставить жезл констебля. Теперь он занимается своей маленькой фермой, гусями и фруктовым садом. И делает это с честью, насколько может.

– Констебль, – говорит аббатиса, – мне нужна ваша помощь.

– Я больше не констебль, я же вам говорил, – отвечает Данс.

– Вы мне говорили, да. С недавних пор.

– Этого достаточно.

– Я уверена, что вы хорошо помните вашу работу. Вы всегда трудились ради закона и порядка.

– Наверно, вам лучше обратиться к действующему констеблю. Или к шерифу. Или даже к мировому судье.

Данс стоит перед аббатисой. Старуха сидит на деревянной скамье, хрупкая и решительная, она одновременно униженно просит и властно требует.

– Дело очень деликатное, констебль.