Книга Джоан - Поль Тюрен

на ее глазах становится все живее и проворнее, по мере того как продолжается их путешествие. Уже не раз она приходила к выводу, что этот маленький ущербный человечек родился в далекий день от союза женщины и гнома. Или мужчины и самки эльфа. Эльфы и научили его выживать в лесной чаще. Фергюс чувствует себя как дома и на берегах рек, и в лесах – сперва редких, но по мере продвижения к югу становившихся все гуще. Зимой природа не особенно щедра, но этот чертенок Фергюс всегда ухитрялся раздобыть что поесть и чем промочить горло. Это было приятное дополнение к провизии, которую он вез в своих мешках. Из трех больших тюков, с виду бездонных, он доставал вяленое мясо, старый сыр, лепешки.

В первый день пути Джоан заметила четвертую поклажу, помимо тюков, подвешенных к бокам лошадей. Эту поклажу, вероятно ценную, Фергюс всегда держал при себе. В буквальном смысле при себе, прижимая к животу, как будто он согревался от нее. А может быть, наоборот, Фергюс делал все, чтобы согреть своим теплом таинственное содержимое этой поклажи? Через несколько часов пути Джоан решилась задать ему вопрос. Любопытство пересилило.

– И то и другое, милочка моя, и то и другое. Я его согреваю, он держит меня в тепле, мы оказываем друг другу услугу. Впрочем, если ветер так и будет дуть нам в лицо, я с радостью передам мою поклажу тебе. Будет твой черед погреться.

– Но что там, в этой поклаже? Раскаленные угли?

– Лучше, куда лучше. Угли всегда остывают и гаснут. Таков закон раскаленного угля. Рано или поздно он превращается в ледышку. Но это, милочка моя, всегда будет теплым. Если только его кормить и заботиться о нем.

Фергюс развязывает веревки, которыми был завязан мешок. Оттуда высовывается голова гуся. Гуся взъерошенного, удивленного, кажется, не совсем проснувшегося и которому явно не хватает воздуха.

– Ты возишь с собой этого гуся, Фергюс?

– Ну да.

– Давно?

– Да недавно. Это подарок твоего дяди, вернее, твоего кузена.

– Я поняла. Он подарил тебе гуся.

Джоан думает, что этот гусь – его неприкосновенный запас. Когда Фергюсу надоедят сухие лепешки из мешка, он пожертвует птицей. Ощиплет гуся, выпотрошит, его внутренности задымятся на холоде, но этот дымок вскоре сменится дымом от лоз и хвороста, собранных у дороги. И тогда Джоан и Фергюс попируют, как короли вдали от своего дворца.

– О, я тебя разочарую, милочка моя. Этот гусь не для того, чтобы его съесть. Во всяком случае, не сразу. Когда-нибудь, может быть… Он предназначен для другого дела и, главное, для другого человека.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты поймешь потом.

«Ты поймешь потом» – так отвечала ей аббатиса, когда Джоан была маленькой бенедиктинкой. Теперь она выросла. Но не знает, поняла ли. Как ей догадаться о воле Божией, если она даже не знает, что Фергюс собирается сделать со своим гусем?

Фергюс машет своей единственной рукой. Перед ними река, слишком широкая, чтобы пересечь ее вброд. Придется объезжать. Фергюс задумывается. Поворачивается на восток, потом на запад. Джоан кажется, что мешок шевелится на его животе. Вот так диковинка из сборника сказок. Человек-эльф, который вот-вот разродится гусем.

* * *

Бывший констебль Данс гордо гарцует на лошади, как в те времена, когда он был на службе у мирового судьи. Если бы он осмелился, снова взмахнул бы жезлом констебля, который наводит такого страху на людишек. Но держать жезл констебля, когда ты больше не констебль, – это нарушение закона. А Данс повторяет себе неустанно: честь для него превыше всего. Если останется последний честный человек на этой порочной земле, это будет он. А случись Дансу уступить бесчестью – всё, конец. Наступит день Страшного суда.

Ну да Бог с ним, с жезлом. Данс все равно чувствует себя облеченным миссией, и это чувство наполняет его простой радостью. Давно он не ехал вот так, спокойным, но решительным шагом, раздумывая о долге, который надо исполнить.

Отыскать Джоан Лидскую, где бы она ни была, и вернуть ее в аббатство, и пусть оно станет ее последним пристанищем.

Данс обещал аббатисе и должен сдержать обещание. Держать свое слово – это как хранить честь изо дня в день, это чудо. А ведь только в наших силах совершить это чудо. Данс, однако, знает, что найти молодую женщину в бегах – задача почти невыполнимая. Божьей помощи недостаточно, чтобы добиться своего. Нужна еще помощь всех его пасторов. Помощь оракулов и (прости его, Боже) помощь дьявола.

Зачем же в таком случае давать слово? Не было ли это бесчестно? Данса вдруг одолевает сомнение. Он говорит себе, что посвятит остаток жизни своей миссии, даже если придется умереть на дорогах. Смерть будет ему оправданием, эта мысль утешает его. Но ведь и аббатиса умрет, рано или поздно, один Бог знает когда. В тот день Данс станет свободен от своего слова. И к этому дню «расплата по чести», обещанная аббатисой, будет давно потрачена.

И все же сомнение еще гложет его. А что, если он согласился на эту миссию единственно для того, чтобы вновь стать констеблем, не будучи им больше? Это уже не только ложь, но и грех гордыни.

Данс отгоняет эту неприятную мысль, как отогнал бы муху от своей лошади. Правда – она проще: он согласился на эту миссию, потому что ни в чем не может отказать аббатисе. Он перед ней в долгу и сейчас расплачивается, вот и все.

С чего же начать, с чего же начать? Или, вернее, с кого? Бывший констебль Данс, не слезая с коня, спрашивает встречных крестьян:

– Вы не знаете, где я могу найти некого Сёрла?

– Великана-валлийца?

– Его самого.

Данс пытается вернуть себе представительность, которой он обладал, когда был моложе. Как ему удавалось в ту пору внушать всем почтение?

– Сёрла, сэр, вы найдете у него дома.

– Я вам очень благодарен, милейший. Но где найти его дом?

– О, это просто…

Крестьянин пускается в запутанный рассказ с многочисленными отступлениями. К счастью, Дансу приходилось истолковывать и не такое. Через два часа он видит дым, поднимающийся из трубы фермы. Еще час верхом – и вот он уже сидит перед Сёрлом.

– Я, может быть, и помог Джоан покинуть аббатство, ага, но, черт побери, я не пособник ее бегства, господин констебль.

– Я больше не констебль.

– А ведь похожи, ага?

– Я был констеблем, но сейчас уже нет.

– А? Странно, я думал, что констебль – это на всю жизнь. Но, может, я ошибаюсь?

Данс внимательно рассматривает валлийца.