Книга Джоан - Поль Тюрен

– Этой дороги.

– Вероятно, другая дорога. Дороги как сорная трава, они повсюду. Истребишь одну – вырастают десять. Да еще растут во все стороны. Кроме шуток, милочка моя, нам предстоит ехать дня два или три, пока не прибудем по назначению. Надеюсь, седло у вас удобное.

Положа руку на сердце, Джоан ответила бы, что седло совсем неудобное. Она сидит верхом на лошади впервые в жизни и не ожидала, что будет так тряско и так больно. У нее сводит ноги, болит поясница. Хуже всего, что она натерла внутреннюю сторону ляжек до самых сокровенных мест, которые не смогла бы здесь назвать. Особенно Фергюсу, потому что Фергюс мужчина, хоть и странная разновидность мужчины. Джоан неопытна в этих вещах, но догадывается, что этот коротышка, у которого недостает части, совсем не прост. Он, наверно, нечто среднее между человеком и эльфом. Она спрашивает себя, женятся ли эльфы на женщинах, чтобы рождались такие вот создания.

– Вы женаты, Фергюс?

– Моя жена Мора, храни ее Боже, где-то в этих краях. Может быть, в той стороне.

Он показывает пальцем влево. Джоан не знает, на восток или на запад. А может быть, на север. Фергюс добавляет:

– А если не в той стороне, то в этой.

Палец перемещается вправо. Джоан спрашивает:

– Ваша жена так давно вас ждет. Она, наверно, уже потеряла терпение.

– Когда я был молод и она тоже, терпения ей не хватало. Прошли годы, я не знаю, ждет ли она меня еще. Скажу вам больше, в последний раз, когда я ее видел, она отправлялась в Гластонбери с моей левой рукой. Это она унесла ее с собой. Думаю, теперь это ее семья. Она, должно быть, вышколила мою левую руку, чтобы та выполняла работы по дому.

– Вы шутите?

Фергюс не отвечает. Джоан не слышит больше ничего, кроме топота копыт, приглушенного снегом, да свиста ветра под капюшоном. Ей кажется, что Фергюс вот-вот исчезнет в снегу. Проходит час, может быть, два. Джоан слышит голос Фергюса:

– Знаете, моя жена Мора все равно как мой дом. Я непременно встречу ее однажды, случайно.

Проходит еще час. Солнце клонится к закату, но этого почти не видно. Время от времени Джоан различает очертания деревца или постройки, призрачные в снежном тумане. Ей все больнее, потом вдруг легчает. Боли слабеют и исчезают совсем. Теперь Джоан кажется, что она путешествует по миру, который не внутри аббатства, но и не вне его. Мир вне мира, без обетов, без грехов, без ударов кнута, без надзора. Может быть, это и есть Рай – дорога без конца в этих белых потемках. Джоан хотелось бы никогда не покидать этот Рай.

В тот самый момент, когда эта мысль приходит ей в голову, аббатиса приказывает могильщикам откопать ее останки.

7

Я была слишком наивна или слишком доверчива. Я думала, что Мэри и Миллисент зря тревожатся. Я успокаивала их своей безмятежностью и думала, что моя безмятежность благоразумнее, чем их страх. Я грешила гордыней, и нет мне прощения. На самом деле, благоразумен был страх. Страх – отец осторожности. Я была неосторожна. И теперь я погибла.

Сомнения зародились у аббатисы, когда Гарриэт с ее совиными глазами нашла в каминной пятна расплавленного воска. Гарриэт с помощью Уинифрид, а кроме того (я узнала об этом позже) настоятельницы и других сестер, собрала остатки материалов, которые мы использовали для изготовления нашей куклы. Конечно, ни аббатисе, ни Гарриэт и в голову не могло прийти, для чего были нужны эти клочья соломы и куски ткани. Тем более они не могли понять, зачем я храню под матрасом мешочек с прядями волос. Но их сомнения росли до того дня, когда, уж не знаю как, они нашли глиняный горшок с остатками мази из пепла виноградной лозы, вымоченной в уксусе.

А через некоторое время пришел черед проговориться и Тальбот. Она наверняка не хотела ничего плохого. У нее никогда и в мыслях не было навредить Джоан. Но для Тальбот, как и для всех здесь, Джоан больше нет на этом свете. Она отправилась к Господу в Рай. Так можно ли причинить ей зло? И Тальбот призналась без задней мысли, что Джоан расспрашивала ее о лечебных растениях. Упомянула она и о ее интересе к одной разновидности грибов. Аббатисе не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, как настойчиво просила Джоан дать ей доступ к Liber conservationis sanitatis senis.

Ночью, перед заутреней, аббатиса лежит одна в своей постели, как все мы. Она вверяется Богу. Она молится, на душе у нее неспокойно. К ее молитвам примешиваются размышления о делах аббатства. И воспоминания. И сомнения, все более насущные. Ее осаждают дурные мысли. Она представляет себе худшее и корит себя за это. Говорит себе, что только дьявол мог побудить ее представить такое. Нет, думает она, бенедиктинка не могла совершить столь ужасное преступление. Джоан была дерзкой, нарушала дисциплину, но все равно она дитя Бога. В ее дерзостях было что-то искреннее. И дисциплину она нарушала при свете дня. Она никогда бы не стала так лгать. И главное, никогда бы не устроила столь гнусный маскарад. Это было бы кощунство, оскорбление, нанесенное Господу.

Аббатиса читает вполголоса:

– «Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа… дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира, представляющих мужчину или женщину… И идолы совсем исчезнут… Что за польза от истукана, сделанного художником, этого литаго лжеучителя?»

Она думает о ядах, о ядовитых грибах, об остатках сожженной лозы и обрезках кожи. Вспоминает странное поведение Джоан в последние дни ее жизни. Вспоминает и необычные занятия некоторых сестер. Миллисент, Розы, Элинор, Лавинии и особенно Хелисенды, Хелисенды Уигморской. Она собирает воедино все эти детали, но еще не может сделать вывод, повергающий ее в ужас.

Аббатиса привстает в постели. Сидит, вся дрожа, сжимая в руке деревянный крест, висящий на цепи у нее на шее.

– Господи, прости меня, но я должна удостовериться.

Она решилась. Тут же возвращается спокойствие, она больше не дрожит, она преисполнена невыразимой печали. После этих мучительных часов печаль утешает. И пока удерживает, душит в груди неистовый гнев. Аббатиса засыпает.

Назавтра она отдает распоряжения. Двое могильщиков отправляются на кладбище, неспешным шагом, словно нехотя. Они копают под взглядом аббатисы, а снег между тем грозит перейти в дождь. Несколько монахинь поодаль осмелились прийти посмотреть на эту сцену. Настоятельница гонит их, сестры исчезают, но через несколько минут возвращаются, как