Книга Джоан - Поль Тюрен

– Ты уверена, это в самом деле не ложь?

Ей тревожно, но она цепляется за эту слабую надежду. Мне кажется, что я могу одним-единственным словом даровать ей искупление.

– Поверь мне, Мэри, в наших поступках не было греха. Джоан теперь на свободе. Она ходит, куда ей вздумается, как тысячи других Джоан в этом мире. И ни одна из этих Джоан не грешит. Вряд ли Богу было угодно, чтобы все девушки на свете были монахинями.

– Правда?

– Правда. Иначе откуда брались бы дети? Кто рожал бы в муках? Кто соединялся бы с возлюбленным?

Мэри краснеет. По мне, этот румянец лучше давешней бледности испуганного лица.

– Ты права.

– Ведь так же Богу не было угодно, чтобы все мужчины были солдатами, а все деревья приносили плоды.

Я давно заметила, что у Мэри самый гостеприимный на свете ум, готовый одинаково легко принять как истину, так и ложь. Это счастье для Мэри, ведь на сей раз он радостно принимает мои успокоительные речи. А мне самой они все же кажутся неубедительными, особенно в нынешних обстоятельствах. Гарриэт так и продолжает рыскать изо дня в день, и это все больше похоже на розыск. Какая-то нервозность охватывает все аббатство, и вот уже имя Джоан шепчут там и сям, в церкви, в трапезной и на галерее. До сих пор ее имя произносили с уважением и натужной печалью, как и подобает произносить имя сестры, призванной к Богу. Теперь все изменилось.

И вновь голос аббатисы, все такой же слабенький, но едкий, звучит в зале капитула. Строгим тоном аббатиса зачитывает отрывок из книги Аввакума:

– «Что за польза от истукана, сделанного художником, этого литаго лжеучителя, хотя ваятель, делая немые кумиры, полагается на свое произведение?»[37]

И она добавляет ледяным тоном неизменную фразу:

– Настал час покаяния.

* * *

Где бы ни была Джоан, она ничего не знает о происходящих событиях. Просыпаясь в кровати в своей комнате – настоящей комнате, а не тесной келье, где вся обстановка – койка да распятие, – она все еще удивляется, что не надо идти в церковь. Открывая глаза среди ночи, она встает и подходит к окну. Если небо ей благоприятствует, она может определить время по расположению звезд. Если на горизонте показывается самая яркая звезда созвездия Девы, это значит, что час заутрени прошел. Скоро монахини соберутся на следующую службу.

Уже много дней протекло в усадьбе Кларенса Лидского, но Джоан все еще удивительно, что не приходится соблюдать столь строгий устав аббатства. И она в восторге, что так легко освободилась от своих обетов. Она спрашивает себя, что будет, если однажды удивление закончится. И восторг тоже иссякнет. Тогда придется искать другие поводы для радости. Джоан не беспокоится об этом, она полагает, что мир вокруг аббатства достаточно велик и в нем таится для нее огромный запас удовольствий. В этом мире, богатом цветами и плодами, ласками и красками, аббатство представляется ей маленьким темным колодцем.

Джоан не ведает, что в час, когда она лежит в своей кровати, аббатиса мало-помалу раскрывает ее обман.

Пока же дядина усадьба стала для нее тихой гаванью. Купальня в бане – роскошь, быть может, даже грех, который Джоан позволяет себе каждый день, чем немало удивляет служанок. Она гуляет по поместью днем, всеми силами стараясь избегать встреч с кузеном Джоном. Нет, не стыд побуждает ее действовать так. Никакого стыда нет в поведении Джоан. Она избегает кузена с единственной целью сделать их встречи ночным ритуалом. День не пойдет на пользу их общению. Он сделает его более пресным и грубым одновременно. И безвкусным, как остывший суп. Она, впрочем, знает, что и Джон тоже избегает показываться, потому что он сам не свой от смущения.

Ночами, но не каждую ночь, она приходит туда, где он спит. Или, вернее, где он не спит. И тогда свершается их любовь, уже привычно, почти благоразумно. Джоан, не зная толком, в чем дело, догадывается, что ни ей, ни ее кузену неведомы подлинные жесты любви. Пока она довольствуется этой бесконечной прелюдией. И догадывается, что Джон тоже. Она не знает, что он испытывает от этого что-то вроде облегчения. Жесты любви сопровождаются для него смутным страхом, который смешивается с темнотой. Ему спокойнее, когда все заканчивается просто. В те ночи, когда кузина к нему не приходит, Джон ищет причины ее отсутствия. И, конечно, не находит их. Со временем он мало-помалу познает прелесть ожидания, с которым поначалу справлялся очень плохо.

В те ночи, когда он слышит ее приближающиеся шаги, его охватывает абсурдный страх. Он надеется, что не заледенел. Ощупывает свои ляжки. Они тощие и холодные. Он недоумевает, каким чудом кузина, пройдя через весь длинный дом, остается мягкой и теплой. В этом, думает он, радикальное различие между мужчинами и женщинами. Тут ему приходит в голову, что, должно быть, есть очень много различий между полами, и из этих различий почти ни одно ему неведомо. Новый страх охватывает его вплоть до прихода Джоан.

Если ему случится встретить Джоан днем, он не заговорит с ней. У него не хватит духу. Ночью, когда, думается ему, закончены все их содрогания, он набирается смелости завести с кузиной едва слышный диалог. Они не видят друг друга. По крайней мере, глаза Джона закрыты. В их диалоге очень мало слов, и произносятся они шепотом. Едва ли, если собрать эти слова вместе, получится фраза. Едва ли, если соединить эти фразы, получится связный разговор.

* * *

Еще Джоан диву дается, что ее то и дело не призывают к обязанностям и обетам. Она осознает, что все в аббатстве было устроено, чтобы служить напоминанием и предупреждением. То призывала аббатиса, то настоятельница. А если не они, то сами сестры. Даже когда Джоан оставалась в одиночестве, чье-то бдительное око всегда наблюдало за ней. Взгляд высеченного из камня ангела. Или Иисуса на кресте. Джоан думала, что ей знакомо одиночество, когда еще жила в стенах аббатства. Это было одиночество пустынниц и кающихся грешниц. Теперь она понимает, что одиночество одиночеству рознь. Когда она нынче прогуливается по коридорам в большой дядиной усадьбе, когда отдыхает в своей кровати, когда не выходит из комнаты или когда встает среди ночи, она вкушает совсем другое одиночество. Только пока не знает, как его назвать.

Она удивляется, что не надо больше ходить на службы. Удивляется, что не надо молиться. Удивляется, что ее больше не хлещут кнутом. Удивляется, что не слышит больше имен