Книга Джоан - Поль Тюрен

наша единственная уверенность в том, что это хорошо. И вправду ли эта единственная уверенность только и позволяет жить в мире, который навсегда останется тайной. Еще он спрашивает себя, вправду ли этот мир такой таинственный, как утверждает кузина, или, наоборот, совсем простой. Простой, как зимняя тыква. Чтобы узнать это, лучше всего опять задать вопрос. Не миру – Джоан. В конце концов, кузина без стеснения спросила его с бухты-барахты, откуда берутся тучи. Назавтра она не преминула задать ему еще вопрос, когда он находился в бане в чем мать родила, а она стояла за дверью. Она спросила его мнения об одном стихе из Песни песней:

– Как по-твоему, кузен, когда написано «поел сотов моих с медом моим», это значит «поел сотов моих с медом моим» или что-то другое?

Джон стучал зубами от холода. Он не смел ответить. Во-первых, он не был уверен, что у него есть ответ, и потом, боялся заговорить дрожащим голосом. После долгого молчания кузина ушла. Он слышал ее удаляющиеся шаги.

Ничто не мешает Джону тоже задавать вопросы. Ничто не мешает ему пойти к кузине в отведенную ей комнату в одном из приделов длинного дома. Он останется за дверью и спросит ее, вправду ли мир – непостижимая тайна или же он, наоборот, обезоруживающе прост.

Джон встает, его босые ноги ступают по ледяному полу. Закутавшись в плащ, он берет свечу и идет по длинной анфиладе к комнате кузины. Приближаясь, он замедляет шаг. Последние ярды преодолеть трудно. Дойдя до двери, Джон дважды стучит кончиками пальцев и шепчет:

– Как по-твоему, кузина, мир есть великая тайна или же он совсем прост?

Джоан не отвечает. Может быть, она тоже стучит зубами от холода? Джон повторяет громче:

– Как по-твоему, кузина, мир есть великая тайна или же он совсем прост?

И добавляет:

– Я принес тебе ответ на вопрос, который ты мне задала. Если написано «поел сотов моих с медом моим», это значит «поел сотов моих с медом моим». Я не думаю, что это может значить что-то другое.

Он замолкает, удивленный собственной дерзостью. Из-за двери вновь никакого ответа. Может быть, он говорил слишком тихо? Или Джоан ответила, но он не услышал ее голоса сквозь толстое дерево двери? Не стоит ли, чтобы удостовериться, войти в комнату и поговорить без препятствий?

Джон тихонько открывает дверь. Входит. К счастью, его кузина не стучит зубами от холода, стоя голая у кровати. Нет, она, должно быть, просто очень крепко спит. Он подходит ближе, со свечой в руке, шаг за шагом, стараясь не разбудить ее. Еще один вопрос добавился к тем, что жужжат в его голове. Почему ты стараешься не разбудить ее, когда тебе очень хочется ее разбудить, чтобы задать ей все твои вопросы?

Еще шаг, и вот он у кровати, так близко, что может коснуться ее. И тут молодой человек замечает, что кровать пуста.

Джон возвращается к себе. Его вопрос о тайне мира останется без ответа нынче ночью. И его ответу на вопрос о сотах с медом тоже придется подождать до завтра или до другого дня. Он идет по длинной анфиладе к своей комнате. Ему хочется прогнать жужжащие вопросы. Интересно, можно ли вопросы окуривать, как окуривают пчел? Вернувшись к себе, он скидывает плащ, и его закоченевшее тело ныряет в постель. Его охватывает страх. В первый момент ему кажется, что под одеяло забрался демон. Но он тут же убеждается, что этот демон – его кузина.

Ее тело теплое. Кузина не успела остыть между своей комнатой и этой постелью. Джон недоумевает, каким чудом они не встретились, когда он шел к ней. Наверно, он прошел мимо и не увидел ее. Все женщины скрытницы, говорят мужчины, – не это ли позволяет им иногда становиться невидимками?

Джон не смеет шевельнуться, лежит неподвижно, как надгробная статуя, вытянувшись в постели. Ему кажется, что его бедро коснулось бока кузины. Он не знает, надо ли за это извиниться. Не знает, надо ли вообще с ней заговорить. Не знает, надо ли вести себя, как будто ничего не случилось. Не знает, есть ли мир великая тайна или же он совсем прост.

* * *

По ощущениям Джоан у кузена еще молоко на губах не обсохло, его пупок влажен, как в день рождения. Заговори она с ним по-французски, назвала бы его damoiseau, что значит юнец, еще ожидающий посвящения в рыцари. Обычно она говорит с ним на родном языке и должна бы называть его эсквайром. Но пока она молчит, ей не нужно называть его ни тем, ни другим именем.

Джон на своей стороне кровати, по-прежнему застывший в неподвижности, слышит рядом чужое дыхание, дыхание молодой женщины. Ему также чудится запах скошенной травы, и он узнает его, это запах кузины. Он думает, что ему хочется увидеть скрытый лик женщин. Для этого ему придется войти в потайную дверь, он это знает. Придется приоткрыть занавеску, потом еще одну, и еще одну. Занавески лягут складками по обе стороны, их все больше, они все глубже. Джон тревожится, он знает, что непременно запутается в этих складках. Как же тогда найти дорогу? Повернуть назад?

Идут часы, и в них нет ни невинности, ни подлинной вины. Это ночь двойного посвящения, робкого и незавершенного. Джоан скажет потом: они с юношей помочили ноги в речке, не осмелившись искупаться целиком, да и не желая этого. Им хватило, чтобы составить представление о воде, ласковой и текущей.

Джоан расскажет еще, что юноша в какой-то момент сумел тронуть неприступное сердце кузины. Вместо того чтобы просвещаться ощупью, он потерялся в глубоком недоумении. Это было приятное недоумение. Он успел, прежде чем уснуть, погладить атласную округлость живота, шерстку маленькой зверушки, лепестки цветка. А потом обнаружил, сам того не желая, удивительную маслянистость то ли бальзама, то ли слез, и что-то вроде второго рта всосало его палец.

Джоан не лежала неподвижно, хоть и открывала для себя неподвижность на новый лад, полную сладости и неги. Она придвинулась наугад, коленом, потом плечом, потом протянула пальцы, большой и указательный, без определенной цели. Позже она еще скажет о кузене: «Его птичка встряхнулась в моей руке, три-четыре раза подряд, каждый раз выпрямляясь». Это длилось несколько секунд. Джоан собрала в руку слезы, совсем другие слезы, и сделала вывод, что наслаждение противоположно грусти, хоть и родственно ей. Меньше минуты спустя она вспомнила цветение каштанов.

И он, и она, не зная, на каком этапе любви прервались, быстро уснули.