Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

нужно китайскому народу, – изрек Пол. – Послушай, Чарльз! Мы с тобой искренне беспокоимся об этой стране. В отличие от многих европейцев здесь, мы говорим на китайском языке и гордимся тем, что немного знаем местную культуру, насколько это вообще возможно для чужаков. Я понимаю твои чувства. Ты работаешь вместе с китайскими коллегами, общаешься с ними ежедневно. Естественно, возникают привязанности, и ты трогательно чуток к переживаниям китайцев. Я правда все это вижу. Но, дорогой мой Чарльз, как твой друг и как консул Великобритании, я умоляю тебя быть благоразумнее. Безусловно, надо соблюдать вежливость, но, пожалуйста, впредь сохраняй дистанцию.

* * *

Чарльз вышел на балкон второго этажа и замер в темном углу, в полном одиночестве. Слова консула были, вне всяких сомнений, искренними и именно поэтому так больно ранили: только что состоявшийся разговор напомнил о пропасти между ним и соотечественниками, даже такими, казалось бы, чуткими, как Пол. Консул полагал, что между европейцами и китайцами существует непреодолимая пропасть, он считал последних принципиально иными существами, что исключало возникновение подлинной близости. И, обращаясь к Чарльзу, Пол исходил из того, что тот разделяет это его убеждение.

Огромный балкон был почти совсем пуст – только слуга-китаец поливал канны в массивном фарфоровом горшке. Чарльз едва сдержал порыв заговорить с этим круглолицым, исполненным достоинства человеком. Как не похож этот мир на училище, дом Яньбу и женскую школу, где Чарльз не мог сделать двух шагов, не услышав приветствия от учащихся или коллег. Здесь же, среди людей своей расы, приходилось напоминать себе о дистанции, вести себя согласно чужим обычаям. Как же он одинок: завидует той легкости, с которой окружающие его китайцы заводят близкие отношения, тогда как сам Чарльз по-прежнему скован своим положением «заморского гостя».

Вчера в это время он снова ужинал в доме друга. Отпуск Яньбу подошел к концу. Все были необычайно доброжелательны, даже обычно угрюмая госпожа Янь. Ее блюдо из лесных грибов оказалось просто восхитительным, все изрядно выпили и оживились. Даже в своей родной Великобритании, считавшейся более свободной страной, Чарльз не видел ничего подобного. Подвыпившая У Фан неожиданно потребовала, чтобы гость «сочинил стих» или «спел песню», на что он, конечно, не был способен. Наказанием стали дополнительные порции сливового вина.

С тех пор как Чарльз приехал в Фуди, все понятия о китайском этикете, все его прежние представления о местных женщинах перевернулись с ног на голову: это он стеснялся и становился объектом насмешек, тогда как дамы лишь потешались над его смущением. О эти удивительные женщины Фуди! Чарльз был уверен, что полностью излечился от своего увлечения У Фан: теперь место влюбленности заняло глубочайшее восхищение. Между двумя молодыми женщинами чувствовались такая близость и доверие, что нельзя было им не позавидовать. Взгляд, движение руки – и они понимали друг друга без слов. У Фан общительная, а Цзяли невозмутимо сдержанная. О эта Цзяли! Самая загадочная из женщин. Теперь Чарльз понимал: хотя в их компании она часто оставалась как бы в тени, он все же видел ее – краем глаза, всегда где-то на периферии зрения, точно так же, как когда-то видел Анну.

Вчера он несколько раз назвал имя покойной жены – слишком много раз, наверное.

– Останься на ночь, Чарльз. Ты слишком пьян, – настаивал Яньбу, понимая, что́ это для него значит.

И Чарльз согласился.

Он и правда говорил бессвязно, опьяненный не только приторным сливовым вином, но и всеобщими похвалами за декламацию «Баллады о Мулань».

Когда служанка отвела Чарльза в гостевую спальню и помогла ему раздеться, он поблагодарил ее, но та не ушла.

«Старая госпожа велела мне согреть вашу постель…» или «Старая госпожа велела составить вам компанию…». В общем, она шептала что-то в этом роде.

А затем подвинула лампу так, чтобы свет падал на ее лицо. Это была не Ланьлань, служанка Цзяли, красивая, но суровая и резкая на язык. У этой молоденькой девушки было мягкое выражение круглого лица, и она все время улыбалась. Умное личико с таким проникновенным выражением, что Чарльзу стало стыдно и он отвел взгляд. Возможно, одна из служанок госпожи Янь. Так они, стало быть, решили его утешить?

«Анна, как ты могла оставить меня одного перед такими искушениями!»

Просторный балкон внезапно словно бы разверзся вокруг него. Чарльз закрыл глаза. Вот он снова в море, на верхней палубе лайнера, на котором они плыли в Китай. Яркий свет луны и темнота ночного неба обрамляли лицо жены – юное, свежее, полное нерассказанных историй, которые ему еще только предстояло услышать. Даже в ночь, когда Анна умерла, у нее еще оставалось столько нераскрытых тайн… До чего же стремительно все произошло. Как лихорадка могла забрать такую цветущую молодую женщину? Да еще в разгар их медового месяца, черт возьми!

Чарльз осознал, что плачет, только когда слезы холодной тяжестью скопились в уголках глаз. Он тряхнул головой, вытер их и, подняв взгляд, уставился на пагоду напротив клуба.

«Такую маленькую и хрупкую, – подумал сперва Чарльз, а затем мысленно добавил: – Такую уютную и родную». Ведь теперь он знал ее хорошо.

– Эту рухлядь скоро снесут, – прошептал рядом чей-то голос.

Какой-то иностранец с сигарой указывал на пагоду.

– Что? – Чарльз опешил. – Не может быть!

– Ах, все вы, старые китайские волки[38], такие сентиментальные.

– Но почему? – Чарльз, вовсе не старый китайский волк, почувствовал внезапный порыв защитить пагоду.

– На ее месте построят маяк. Вот это действительно полезно, не правда ли? Он будет спасать жизни.

Чарльз онемел. Осколки старого Китая – многовековая история, чувство меры и гармонии – задевали в душе какие-то глубинные струны. Они создавали ощущение дома – не настоящего дома, а духовного пристанища, которое он мог носить с собой.

– Я знаю одну легенду… – начал было Чарльз, но тут же замолчал.

Пагода казалась приземистой, безмолвной и жалкой, но хранила воспоминания о днях, проведенных с У Фан, Яньбу и Цзяли, – его личные, драгоценные воспоминания.

* * *

Теперь Чарльзу снились сны на китайском – он просыпался под звуки китайских слов, некоторые были ему даже незнакомы. Как внезапно и властно этот край атаковал его чувства: ночные хоры лягушек, неописуемые утренние ароматы, завидно легкая походка стариков, фарфоровая кожа женщин. Даже любимые когда-то на родине цветы вспоминались отстраненно, а их аромат стерся из памяти. Теперь его окружали жасмин, гардении, цветы апельсина, лилии – густые, насыщенные запахи, совсем не те утонченные нотки, к которым он привык.

Да и говорил он иначе, переняв мелодичные переливы местного диалекта. В свободные дни, облачаясь в китайский халат, Чарльз ловил себя на новых плавных движениях. По вечерам он поднимался в длинную галерею наблюдать за облаками –