Ехали на фронт герои - Пётр Петрович Белянин

я был самым сильным, нет, ребята не выдерживали моего взгляда. Помню, я только появился в детском доме, ко мне подошёл старший мальчик по прозвищу Волдырь. Он горящую папироску зажал в кулаке, когда при курении его поймала воспитатель. От этого на ладошке образовался волдырь. Ладонь долго болела и не заживала, и ребята прозвали его Волдырь. Он подошёл и сказал:

– Новенький? Будешь у меня рабом, за это никто тебя не будет обижать.

– Нет, – насупился я.

– Чё? – Волдырь размахнулся, чтобы дать мне затрещину, но, поймав мой ненавидящий взгляд, так и замер с поднятой рукой. – Псих, – буркнул он и отошёл прочь.

Подобная ситуации произошла при стычке с городскими. С ними у нас шла непрекращающаяся война. То они нас подловят, то мы их. Как-то мы с Валеркой, моим другом, дежурили в классе, задержались и возвращались из школы вдвоём. Обычно мы, детдомовские, чтобы не напали на нас городские пацаны, шли из школы ватагой. А тут только двое, вот и окружили нас городские, человек десять.

– Бить будут. Против десятерых бесполезно драться. Как только ударят, сразу падай, закрывай голову и лицо, – поучал Валерка, – долго бить не будут, попинают и уйдут.

Отбросив портфель и засунув руки в карманы брюк, я поджидал нападавших. Пусть думают, что у меня в кармане ножик.

Перед нами остановился главарь городских пацанов, невысокий опрятный мальчик в крепких кожаных ботинках.

– Чистюля, сын нашей училки, сильный, больно ногами дерётся, у него на ботинках подковки, – шепнул Валерка.

– Что, попались, наших вчера побили, придётся вам сегодня ответ держать, – незлобно сказал Чистюля, наматывая на руку ремень.

«Видишь ножик, полезешь, кого-нибудь порежу или насмерть зарежу», – мысленно нашёптывал я, буравя главаря взглядом.

Минут пять городские стояли перед нами, не решаясь напасть. Наконец, Чистюля не выдержал.

– Ладно, пойдём, пацаны, у них ножики, что с психов взять…

За мои способности деморализовать противника взглядом ребята придумали мне прозвище – Вий. И если где-нибудь происходила драка, ребята звали меня, совсем как по Гоголю:

– Вия! Приведите Вия сюда!

Школу я закончил в 1941 году. 21 июня, за день до объявления войны, состоялся выпускной вечер. А на следующий день ребята нашего детского дома, выпускники школы, пришли в военкомат. В метриках мы исправили дату рождения, чтобы было восемнадцать лет – призывной возраст. Но в действующую армию взяли только меня, только мне поверил военком, наверное, из-за моего умения внушать.

Позднее, после войны, я узнал, что все мои сверстники, мои друзья из детского дома, кто в этом же году, а кто позднее, ушли всё же воевать, и на всех заведующая домом получила повестки о смерти или пропаже без вести.

Два месяца я провёл в военных лагерях под городом Томском. Перед отправкой на фронт получил увольнительную и приехал в родной детский дом. Я гордился военной формой, ведь я был первым воспитанником, уходящим на войну (кто знал, какой жестокой и долгой будет война). В тот день в детском доме работал городской фотограф, и он запечатлел весь наш дружный дом. Посредине поставили меня в солдатской форме.

Первое, так сказать, боевое крещение я получил в составе 366-й дивизии в районе станции Тихвинской на Волховском фронте. Затем в 1942 году окончил месячные курсы разведчиков и служил разведчиком до 1943 года, до тяжёлого ранения, после которого вчистую был уволен в запас.

Свои удивительные способности воздействовать на других людей посредством мысли я впервые использовал и осознал, так сказать, на практике в 19 лет. Было это в 1943 году под Курском. Служил я тогда в разведвзводе при штабе Н-ского стрелкового полка, имел звание сержанта и состоял на должности замкомвзвода. Поступает приказ: во что бы то ни стало добыть «языка» и доставить его в штаб полка. Стоял июнь месяц. Ночи светлые, местность, хоть и овражистая, но открытая. Концентрация боевой силы и техники (что с немецкой стороны, что с нашей) – огромная. Воздух насыщен смертями, я чувствовал это. Вот в такой обстановке моя группа должна была захватить языка. Предчувствия у меня были уж очень нехорошие, и поэтому я настоял, чтобы группу захвата уменьшили до минимального числа, до трёх человек. Выбрав более-менее тёмную ночь, группа вышла в поиск. Миновали нейтралку, без звука проползли под заграждениями. Вот и немецкие траншеи. Перевалили через бруствер, и вдруг яркий электрический свет ударил в глаза. На меня навалилось несколько фашистов. Последнее, что помню, перед тем как на мою голову обрушился приклад винтовки, – взрыв гранаты, кто-то из моих друзей дотянулся до пояса и выдернул чеку.

Очнулся в землянке, связанный по рукам и ногам. Лежал с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни. Мысли застыли в тяжёлой гудящей голове. «Эх, как глупо погибать…». И вдруг, мне показалось, в мозгу сверкнула вспышка. Боль ушла, голова прояснилась. Перед взором встала моя бабушка. Спина выпрямлена, как тогда в гневе, глаза сверкали:

– Ты забыл, ты можешь мыслью управлять людьми. Ты можешь…

Я напрягся. Отчётливо услышал немецкую речь. Немецкий язык я знал хорошо – неплохо учился в школе и совсем недавно прошёл курсы при штабе. По разговору я понял, что в землянке было два офицера и, похоже, два бывших приятеля. Один из них только что прибыл с пополнением и, кажется, из Франции, другой, по-видимому, давно воюет на Восточном фронте.

– Йоган, за этого русского и успешно проведённую операцию мы получим по железному кресту! Возможно, дадут краткосрочный отпуск! – восторженно произнёс офицер из Франции.

– По шапке, как говорят русские, мы с тобой получим, Хельмут, – ответил тот, что воевал здесь давно.

– Зачем нам шапки, Йоган?

– Это значит, мы получим по выговору, и хорошо, если начальство ограничится только выговором.

– За что? После допроса пленного мы принесём в штаб ценную информацию. Не придётся посылать разведку за линию фронта.

– Во-первых, Хельмут, операция по задержанию проведена отвратительно, два врага унесли жизни пятерых наших солдат…

– Но, Йоган, это война.

– Во-вторых, этот русский ничего не скажет, он из элитного подразделения, из разведки…

– Но…

– Хельмут, это тебе не Франция, здесь за каждый чих наград не дают, лучше посмотри русского, он должен уже очнуться.

Хельмут подошёл ко мне и тронул кончиком сапога. Я открыл глаза. Наши взгляды встретились.

– Йоган, – в страхе прошептал немец, – какой ужасный взгляд…

Руки его опустились, в глазах пропали искорки живости, веки приспустились, и весь он обмяк.

Я понял, что он полностью в моей власти.

– Возьми нож и разрежь верёвки на ногах и руках, – мысленно приказал я, а для верности прошептал команду на немецком.

Немец достал