Бостонская ведьма - Андреа Каталано

– Тей ле Дьиа[38], – пробормотала та.

* * *

Прошло три ночи с тех пор, как народилась новая луна, и в черноте над головой мерцал лишь тонкий серебряный рожок. Томас запалил фонари в мастерской, так как не мог заставить себя войти в дом и посмотреть в лицо жене, будучи столь чудовищно перед ней виноватым.

Так что он вознамерился поработать до тех пор, пока усталость не свалит его с ног. Пусть Мэгги хорошенько уснет к тому времени, когда он доберется до постели.

Но руки словно позабыли, как держать стамеску, пилу и молоток, тряслись и не слушались. Томас с раздражением принялся шкурить недавно привезенные кленовые доски – туда-сюда, туда-сюда, как механизм, а не как живой человек.

Пыль и труха покрывали его одежду, липли к коже, летели в глаза, и те слезились, стремясь очиститься, смыть весь мусор, а вместе с ним – и гнев, и ужас от того, что он натворил.

– Томас!

– Да! – он вздрогнул и поднял голову. И разглядел сквозь слезы Мэгги – та стояла на пороге мастерской, судорожно вцепившись в собственный передник.

– Там Бесс… Идем скорее.

В голосе жены не было ни капли гнева. И у Томаса все сжалось внутри – он понял, что в его отсутствие что-то стряслось.

Они вышли из мастерской и поспешили через двор к дому. Томас лишь на секунду задержался возле задней двери, чтобы омыть руки и лицо колодезной водой из ведерка.

Едва он успел переступить порог, как услышал сдавленный плач Бесс и хриплый, мучительный кашель. В воздухе витал душок жженого шалфея и разогретого розмаринового масла. Но к нему примешивался и другой запах – кислого пота и болезни.

– Что с Бесс? – спросил Томас, подходя к маленькой раздвижной кроватке, которую сам же и смастерил для дочери. Взяв ближайшую свечу, он наклонился, разглядывая девочку – и на мгновение забыл, как дышать, не в силах поверить собственным глазам.

– Мэгги?.. – позвал Томас. От страха его голос истончился.

Некогда пухлые и нежно-розовые щечки Бесс были покрыты отвратительно яркими алыми пятнами.

– Мэгги! – испуганно вскрикнул Томас. Жена подошла ближе и забрала у него свечу – и стало видно, как плещется страх и в ее собственных глазах и как предательски дрожат губы.

– Скарлатина, – сообщила она.

– Что мы можем сделать?

– Я уже сделала все, что могла.

– Может, ей кровь пустить?

– Не надо!

– Почему ты не пришла ко мне раньше?

– Ты куда-то ушел, и я понятия не имела, что ты вернулся в мастерскую.

– Боже… Господь всемогущий, смилуйся…

– Я уже тоже молилась.

– Есть ли еще кто-нибудь, кто сможет помочь?

– Нет. Большинство местных послали бы за мной.

– Может быть, ты знаешь какие-то хитрости, Мэгги? Какие-нибудь премудрости, подхваченные от того китайца на Чипсайде? Скажи мне! – взмолился Томас, поймав жену за руки, и крепко встряхнул, словно надеясь вытрясти какие-нибудь тайные знания, тайные средства…

По загривку потек ледяной пот, пополз вдоль позвоночника под рубашку.

Мэгги подхватила Бесс на руки и положила в бадью с теплой водой, пахшей мятой и еще чем-то землисто-травяным, и принялась обливать ее сверху из чашечки. Рыдания малышки перешли в тихий плач и всхлипы. Эта резкая перемена на мгновение обнадежила Томаса.

– Ей лучше? – спросил он, сам понимая, что похож сейчас на маленького мальчика, умоляющего о чуде.

– Я не знаю. Просто помолись вместе со мной, пожалуйста.

Томас принялся повторять за женой старую католическую молитву Деве Марии, снова и снова. Эти слова накрепко въелись в память с самого детства – никакие протестантские реформы не могли стереть тех теплых чувств, что вызывали строки, заученные много лет назад.

Они вдвоем продолжали негромким шепотом повторять псалмы, пока Мэгги вытирала Бесс и заворачивала в чистую пеленку. Снова оказавшись в родной кроватке, малышка тут же заснула.

– Она поправится? – спросил Томас едва слышно, пока они с женой стояли над ребенком, сейчас ни капли не похожим на их дочь.

– Жар спал, но это может быть ложное облегчение.

– Значит, нам нужно присматривать за ней.

Мэгги кивнула, а затем дотянулась до его безвольно болтавшейся руки и уцепилась за нее. Томас крепко сжал ее пальцы в ответ, поднес их к губам и принялся исступленно целовать.

– Помнишь, я говорила, что с ней что-то не в порядке? – Мэгги вопросительно взглянула на мужа. Ее глаза влажно блестели. – Мы тогда подумали, что это из-за режущегося зуба, но в глубине души я уже тогда чувствовала, что все хуже.

– Да.

– Не иначе, это наказание нам за какое-то прегрешение.

Глава тринадцатая

24 января 1648 года

Она умерла, моя драгоценная, моя ненаглядная.

Томас отодвинул щеколду, и дверь спальни распахнулась с мелодичным скрежетом. Дочь стояла возле окна, водя пальчиками по ромбовидному стеклу в свинцовом переплете, и солнечный свет падал сквозь него так, словно просто не мог удержаться и не коснуться девочки. Услышав скрип, она с улыбкой обернулась – и от этого зрелища у Томаса перехватило дыхание.

Как же вообще столь прекрасное существо могло быть его ребенком? Как ему удалось приложить руку к созданию такого шедевра? Томас закусил щеку изнутри, силясь совладать с нахлынувшими эмоциями.

– Готова? – спросил он, протягивая к ней руки.

Одежда на ней была из шерсти, крашенной в бордовый, и от этого розовые губки и щечки казались ярче. Непослушные черные кудряшки топорщились во все стороны – она была копией своей матери в детстве, но в то же время чем-то походила и на Томаса – должно быть, глазами, никогда не затуманивающимися тревогой, глазами, смотрящими на мир с восторгом и изумлением.

Она пересекла комнату и вложила ручку в его руку:

– Па!

– Мое чудо, мое сокровище…

Его чудо. Его сокровище. Ручка, сжимавшая его пальцы, стиснула их крепче.

– Томас! Томас! – изо всех сил встряхнула она.

Он распахнул глаза – и обнаружил, что лежит в темной спальне, а над ним нависает Мэгги. Он тут же вскочил, откидывая одеяло.

– Бесс!

Они подошли к кроватке – недавно вырезанной, свежепокрашенной, предназначенной для Бесс, рассчитанной на тот срок, пока она не вырастет, пока не достигнет поры девичества… Но достичь этой поры ей было не суждено – девочка лежала без всякого движения, и было ясно, что она и не вырастет, и не скажет ни единого слова – ее голос исчез из этого мира, затерялся где-то в такой дали, где можно искать, искать, искать вечно, и сойти с ума за время этих поисков. Томас понимал, что теплое, пахнущее молоком