Бостонская ведьма - Андреа Каталано

дыхание Бесс больше никогда не согреет его щеку, что дочь никогда не хлебнет козьего молока и не отведает свежайших сливок, только что снятых с надоя, и сам он больше никогда не вытрет ей ротик подушечкой пальца. И ротик ее уже остыл.

Кто же забрал его Бесс?

Потому что в кроватке лежала не его Бесс. Это какое-то другое существо заняло ее место, какое-то обманное колдовство.

– Бесс! – Томас принялся рыскать по комнате.

А Мэгги зашлась криком, согнувшись над ребенком, и ее крик то переходил в страдальческий стон, то снова сменялся криком, а то и визгом.

И эти мучительные вопли привели Томаса в чувство, разогнали помутнение, и он обнял Мэгги так, как она сама обнимала ребенка.

– Нет, нет, Бесс, нет! – завывала она, и Томас чувствовал, как судорожно дергается ее тело.

– Тише, Мэгги… – шептал он, уткнувшись лицом в ее спину, чувствуя, как шерстяная ткань ее платья промокает от его дыхания. – Тише…

Он понятия не имел, сколько они простояли так над кроваткой, потеряв всякий счет времени. Да и какое это имело значение? Время не имело сейчас никакой ценности. Когда ему удалось-таки оторвать Мэгги от Бесс, он отнес ее в кровать, и там она сказала, что готова умереть от боли. Томас спросил ее, не хочет ли она глоток бренди, Мэгги попросила вместо бренди маковую настойку. Томас отмерил столько капель, сколько она велела, а потом и себе отсчитал столько же. А после сгреб жену в объятия и держал до тех пор, пока весь целиком не нырнул куда-то, не ушел в землю под деревянными половицами, не остыл и не превратился в камень, ведь камни ничего не чувствуют, и Томас тоже перестал чувствовать, как боль потери острым ножом втыкается ему в сердце снова и снова. Теперь его сердце стало куском гранита, как и все остальное тело. И когда Бесс, уже взрослая женщина, пришла к нему и коснулась его щеки, она ахнула – он стал статуей, почти такой же, как те, что протестанты разбивали вдребезги. Вот только он был куда прочнее, и никто не сумел бы разбить его, ни один бог не одолел бы его…

Когда Томас открыл глаза, за окном уже было раннее утро. Все тело ныло, голову терзала пульсирующая боль, будто вчера он вусмерть упился бренди. Черт бы побрал эту маковую настойку… Томас оглянулся на Мэгги, лежащую рядом, – ее темно-синие глаза неотрывно смотрели на него, испуганные, как у лани, умоляющие…

– Вставай, банрин.

– Нет…

– Ну же, давай, – Томас протянул ей руку. – Мы должны взять себя в руки – ради нее.

Мэгги поднялась – медленно, бездумно, словно не она владела собственным телом, а это Томас дергал ее за ниточки. И тот, глядя на жену, понял: они уже никогда не станут прежними.

Глава четырнадцатая

27 января 1648 года

Бесс сегодня похоронили на церковном кладбище.

Но она по-прежнему со мной.

День выдался мягкий и по-весеннему погожий, хотя до весны оставалось еще много недель.

Гроб Томас сделал сам – он ни за что не согласился бы уступить подобную честь кому-то другому. Трудился целую ночь, обтесывал дубовые доски, покрывал их филигранной резьбой вроде тех, что украшали вестибюли старых церквей, больше для того, чтобы позлить священника. Тот поднял брови, увидев в центре узора сердце – ее сердце, сердце Томаса. Покрывая гроб лаком, Томас надрезал ладонь и вмешал в раствор собственную кровь. Гроб для Бесс вышел достойным принцессы – его принцессы.

У Томаса уже не осталось слез, которые могли бы пролиться. Его скорбь переплавилась в нечто иное – нечто раскаленное и алое, как лак, перемешанный с кровью.

Какой же Бог станет забирать столь драгоценного ребенка? Как Он посмел? Что же за невыносимая жестокость?..

Когда миниатюрный гробик опустили в могилу, Томас услышал, как Мэгги шепчет: «Смотри, Бесс, вот оно как!» Он взял жену за руку и крепко сжал, полагая, что эти слова были слышны лишь ему одному, ведь он стоял совсем рядом. Но, оглянувшись, Томас заметил, что несколько прихожан, стоявших поблизости, смотрят на Мэгги, изумленно распахнув глаза.

Пусть их, подумалось ему тогда. Пусть уж бедная мать горюет так, как сама считает нужным. А все остальные пусть катятся к черту.

* * *

В тот вечер Элис – благослови ее Господь! – принесла им поужинать, и на следующий день, и на следующий. Целых две недели она являлась в дом, расставляла тарелки и спешно уходила, оставляя Томаса с Мэгги наедине в их тишине и общем горе.

Те, у кого есть дети, знают, что бывают моменты, когда больше всего хочется, чтобы дети замолкли, угомонились, чтобы дали хотя бы секундочку побыть наедине со своими мыслями, позволили додумать хоть одну из них до конца, не перебивая ее какой-нибудь очередной ерундой. Но сейчас тишина была мучительнее всего на свете. Сейчас Томас проклинал себя за все те разы, когда велел Бесс умолкнуть. Как же это было эгоистично с его стороны, думал он теперь, как же пусто и уныло стало в доме без этой самой ерунды, и если бы он только знал…

Его мрачные размышления прервал тихий смешок Мэгги – звук столь странный и чуждый, что, казалось, и вовсе исходил не от нее.

– Мэгги?

Та покачала головой и чему-то неожиданно улыбнулась.

– Конечно, – сказала она и, поднявшись с места, подошла к буфету. И, отломив от сахарной головки кусочек, вернулась к столу и положила там, где обычно сидела Бесс.

– Это зачем? – спросил Томас.

Мэгги покосилась на него и нахмурила брови.

– Для Бесс, конечно же, – ответила она таким тоном, словно это разумелось само собой.

– Ага, – только и сказал Томас. Да и что тут можно было сказать? Если его жене хочется оставлять подношения умершему ребенку, если это помогает ей облегчить боль, то разве он вправе укорять ее?

Но прошли еще две недели, и Мэгги каждый вечер клала на стол лакомства, рассказывала Бесс сказки и пела ей песенки, и даже тянулась погладить по щечке, видимой ей одной. И Томас забеспокоился. Потому что это уже было неправильно. Пришлось собраться с силами и обо всем рассказать Элис – ей он доверял, как никому.

– Это пройдет, Томас, – сказала она, стиснув его плечо. – Прошло всего пять недель с тех пор, как Бесс умерла. Она придет в себя. – Элис уверенно кивнула, но Томас заметил, как на ее лбу обозначилась тревожная морщинка.

А природа меж тем будто насмехалась над его