Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Казалось, что Пётр не понял размер прозвучавшей дерзости – настолько он был ошеломлён просьбой. Он помедлил, и всё же хмуро напомнил Голицыну о давней родовой вражде, по которой человек не мог просить за представителя враждующего рода:

– Как?! Да разве ты не знаешь, что он смертельный враг тебе?

– Знаю, государь.

– И просишь?!

– И прошу. Но знаю я и то, что Репнин сведущ в ратном деле, чтит Бога, любит Отечество, предан тебе; и что значит вражда личная между нами, когда Отечество, ты, государь, нуждаетесь полезными людьми? Вот причина, принуждающая во враге своём видеть достойного россиянина и просить за него.

Пётр задумался, молчал долго. Вокруг всё замерло. Потом поднял голову. Было видно, как трудно далось ему это решение.

– Ты прав, генерал-поручик! Я прощаю его. Позовите Репнина! Я верну ему прежнее звание

…А с неба всё падал и падал ранний осенний снег. Он падал и падал на жёлтые листья, на хвоинки, на землю с пятнами крови. Он падал и таял, оставаясь повсюду капельками слёз… Только на небольших болотцах он ложился, наслаивался, укрывал белыми повязками красные кочки, а красное всё проступало и проступало. Нет, это не кровь была. Кровь быстро буреет на земле и исчезает. А остаётся эта спелая клюква, которая пробивается через любую остуду…

3

Порою не совсем уже и давней удумал царь записать свою жизнь со всеми ея удачами и поражениями, трудами и походами, познаниями и грёзами. Конечно, мечтая об этом, Пётр неизменно мог мысленно перечислять свои шаги по жизни без запинки, но после таких перечислений неизбежно наставал момент, когда он должен был сам себе задать вопрос: к чему стремишься, Пётр Алексеевич? Ответ почему-то всегда получался размытым и неопределённым. То ли он хотел многого и желал достичь тоже многого, отчего цель виделась смутно, то ли устремления его были несбыточными. А может быть, слишком уж далеко было истинное положение России от того образа, который рисовался перед мысленным взором Петра ещё с детства? И от этого приходилось не будущее строить, а отбиваться от обстоятельств, жертвовать мечтаниями во имя необходимости? От того и метания – от одной войны к другой, от одного бунта к другому, от резания бород к переделыванию государственного устройства…

Впрочем, в минуты подобных размышлений постепенно всё более явственными становились и удачи, которых пока было гораздо меньше, чем хотелось бы. И всё отчётливее среди множества самых разных целей вставала одна: слишком уж насели добрые соседи, кусок за куском отрывают, как волчья стая. Нужно становиться сильным, отбиваться от турок, крымчаков, шведов – ото всех, кто спит и видит, как восходят они в Москве на трон, стирают с лица земли город на Неве, закрывают все морские выходы и примериваются к огромным пространствам за Уралом…

…Вот и на сей раз записал. Не о делах государственных, правда, но кто знает, кто и что на них сказывается! Записал медленно, раздумчиво, уточняя каждое слово:

«Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, чем быть пленником на войне: у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны».

Записал так, как записывал главные свои мысли. Какие-то их них, касавшиеся дел практических, он в скором времени вставлял в указы и всяческие уложения, особенно важными почитал строки, которые потом войдут в ненаписанный ещё Морской устав, ведь именно он должен был стать основой жизни создаваемого русского флота. Усмехнулся: флот-то, почитай, уже есть, но строили мы его как-то по-русски – сначала крышу, потом стены, и только в завершение всего думаем основу заложить. Но что поделать, если обстоятельства гонят в шею: не успеешь, не успеешь… Вот и приходится… с крыши. Везде и всюду города возникают из больших сёл, по крайней мере – на местах, где уже давно кучно обитали люди. А у нас – русский квас: на пустынном берегу Петербург заложили, где два с половиной чухонца ловили свою салаку! В других странах город сначала становился городом, а уж потом вокруг возникают крепости, башни, валы, потому что уже есть, что защищать. А ты сам, русский царь, начал город со строительства крепости. Правда, у тебя тоже было что защищать. Страну надо было оберечь, а она – огромная, становится всё шире и больше, и с этих мест её глазом не охватить. Вот и началось… с крыши!

Да, сегодняшняя запись ко всему этому не имела прямого отношения. Хотя… Как знать! Память о собственном опыте жизненном может пригодиться ещё многим. Потому и записать надобно. А потом – он уже давно заметил, что подобная запись представляет собой как бы итог чего-то: размышлений, действий, событий. И ещё одно, касаемое того, о чём хотелось бы позабыть. После того, как неясное томление души выплёскивалось на бумагу, оно приобретало более чёткие контуры, как приближающийся в тумане корабль, становилось легче анализировать, подводить под чем-то черту… Вот и сегодня: записал про женщин. А почему это вдруг? С Катеринушкой всё вроде ладно. Родила она ему подряд, одного за другим первенца, любимца Петрушу, затем – Павлушку, Катеньку… Любил он детишек, хоть и редко их видел, и непозволительно ранняя смерть их ранила прямо в сердце. Конечно, извечная простая мысль «бог дал, бог и взял» примиряла с горем и уносила его с рекой времени…

И всё же иногда в самое разное время – среди дел повседневных, в холодной ночи ли, на рассвете – вставали перед ним глаза той, прежней Анхен, которую, как коварную предательницу, вырвал он давно из сердца. Уже сладостная утешница Катеринушка, друг сердешненький, фактической царицею стала по его непреклонной воле, по его желанию, женской своей статью и силой приворожила, привязала к себе хитрыми морскими узлами. Ну, что ж тебе надобно, царь российский? Да стоит ли изменщица такой неугасающей памяти? А ведь всё не уходит…

Он ярился, создавал себе самый неприглядный образ – кёнигсековской подстилки, но всё это построение разваливалось, когда начинал он думать о том, что слишком долго он заставлял Анхен ждать, оставляя её при себе, как резервный полк. И она, змея подколодная, волей-неволей оборачивалась в этих думах жертвой, агнцем невинным.

Два года провела она вместе со своей сестрой Матрёной под строжайшим домашним арестом. Со временем хлопотать за сестёр стал прусский посланник. Пётр прекрасно понимал причину такого внимания: знаком посланник с Анной уже давно и так же давно любил её