Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Поначалу дипломат попросил разрешить Монсам посещать церковь, объясняя просьбу тем, что виноватые перед царём женщины уже раскаялись и нуждаются в замаливании своих проступков. Пётр тогда уступил. Нет, не помиловал. Просто ему показалось в тот момент, что история забылась, что сердце его уже прочно занято другой женщиной. Позже он смилостивился до того, что назначил мужа Матрёны, Фёдора Николаевича Балка, комендантом в Дерпте, а жене позволил его сопровождать. Послабление коснулось и Анны. Продав часть подарков, она купила в Немецкой слободе, на Кукуе, небольшой деревянный домик. Георг Кайзерлинг немедленно усилил свой натиск, и вскоре вся слобода уже знала, что «наша Анхен» согласилась выйти замуж за прусского дипломата.

И вот тут Кайзерлинг поторопился и допустил ошибку. Он счёл уступчивость царя за прощение давних женских прегрешений и попробовал предпринять действия по возвращению своей невесты в придворные круги. Момент подходящий, как ему казалось, он выбрал, когда Пётр шумно и пышно отмечал свои именины и тридцатипятилетие. Как обычно, торжество постепенно превратилось в безудержную попойку, когда валились под стол даже самые могучие дубы. Но Пётр, как обычно, пил, почти не пьянея, когда даже полутрезвых людей вокруг уже не оставалось. Кайзерлинг, только что по настоянию царя осушивший огромный кубок, наконец, осмелился:

– Ваше величество, можно ли надеяться, учитывая искреннее раскаяние известной вам дамы, на то, что вы приблизите её ко двору? Тем более, что младший брат её Виллим мечтает об офицерской карьере, но сейчас не может рассчитывать на продвижение…

Пётр вспыхнул сразу. Нет, не вино бросилось ему в голову. Это взорвалось давнее оскорбление, прорвалось через несколько лет:

– Я знаю Виллима, как и каждого из этого семейства, и судьба Виллима Монса будет зависеть только от него самого. Что же касается Анны Монс, то мною не раз говорено, что видеть её и слышать о ней более я не хочу! Я её держал при себе, чтобы жениться на ней, а коли ты взял её себе, то и держи, и не смей никогда соваться ко мне с нею или её родственниками!!!

Уж как ни хотелось Меншикову избежать присутствия при таком разговоре, но вмешаться пришлось, потому что царь в таких ситуациях становился неуправляем. Он полностью сдавался перед болезнью, первые признаки приступа которой уже были видны на лице царя: у него задёргался глаз и суетливо, беспокойно задвигалась нога… Вот Меншиков и вмешался – грубо, грязно, закричал первое, что на ум пришло:

– Да что вы там со своей Монсихой! Знаю я вашу Монс, хаживала она и ко мне, стоило перстнем с камушком поманить! Я чаю – и ко всякому бы пошла! Уж молчите вы лучше с нею!

Кайзерлинг выпрямился, побледнел и сделал шаг вперёд, явно намереваясь дать Меншикову пощёчину. Лучший фехтовальщик двора тоже шагнул навстречу, взявшись за рукоять шпаги, но в тот же момент отвернулся, сказав:

– Вот ещё этого не хватало! Драться при царе!

Позвал гвардейцев, стоявших истуканами у дверей. Те мгновенно скрутили дипломата, не без помощи Меншикова надавали ему тумаков и спустили с лестницы.

Когда Александр Данилович вернулся поспешно, то оказалось, что приступ болезни не развился и прошёл, хотя и оставил царя в задумчивости. Расслабленно Пётр отпустил Меншикова и долго сидел за столом в одиночестве, размышляя о случившемся. Что же так взволновало его в связи с просьбой Кайзерлинга? Неутихающая месть за прошлое или страх… перед возобновлением былой страсти? А Алексашка-то, Алексашка! Врал или не врал? Конечно, Петру должно бы хотеться, чтобы сказанное оказалось правдой и ещё раз подтвердило его правоту. Но вместо этого где-то глубоко в душе шевелилось от слов Меншикова неприятное ощущение. Ведь, скорей всего, оклеветал он женщину… И что же получается? Давний друг, зная, как Пётр любил Анну, возвёл на неё напраслину? Зачем? Это – ревность, нежелание делить с кем бы то ни было внимание царя? Или… Месть за давнюю его собственную, возможно, попытку и неудачу?.. Господи, как запуталось всё! А этого мальчишку – Виллима – надо бы куда-нибудь пристроить. Пусть послужит…

(Ах, Пётр Алексеевич, Пётр Алексеевич! Никто в этот момент не оказался рядом, никто не подсказал, что от одного корня не растут два разных дерева. И если одно из них отравило вам жизнь, то вполне можно ждать того же от второго. Переплетаются порой судьбы человеческие так, как невозможно придумать, думай хоть сколько угодно. Младший брат Анны стал офицером, был принят при дворе, вскоре он уже – адъютант и секретарь самой Екатерины и, упорно, столетиями говорят, был любовником её, что официально нигде не выплыло, обвинён он был лишь в казнокрадстве. А поскольку ненависть царя к предательству и воровству была одинаковой, то никого не удивило, что ему отрубили голову. Вор? Кончай жизнь на плахе. Только почему же заспиртованная эта красивая голова долго стояла по требованию царя у Екатерины в спальне, почему Пётр, несмотря на требования врачей, стал пить, как в молодости, почему умер в отведённый ему ещё до рождения срок? И не пригрей царь этого Виллима, может, всё обернулось бы по-другому… – А.В.)

А тогда, когда он был наедине с самим собой, вновь и вновь вставали перед ним незабытые глаза, наваждение, от которого он не мог избавиться уже немало времени.

История эта закончилась ничем. Кайзерлинг, разумеется, сообщил своему королю о случившемся, но скорое ответное послание содержало выговор за неуместное поведение и настоятельную рекомендацию извиниться перед русским царём немедленно. Позже Кайзерлинг неоднократно обращался к Петру со своей просьбой, но уже никогда не делал этого в неофициальной обстановке, а точнее – до неофициальной в случае с Кайзерлингом ситуация уже за редкими исключениями не доходила. Только почти пять лет спустя Пётр смилостивился. Вскоре после бракосочетания Георга и Анны, не прошло и полугода, Кайзерлинга вызвали по делам в Берлин. И судьба распорядилась так, что в пути он заболел и умер… И хотя к тому времени боль уже почти утихла, Пётр часто ловил себя на сожалении о том, что у них с Анной не было детей. Может быть, тогда было бы всё по-другому… О том, что тогда судьба России могла бы пойти по другому пути, что и его жизнь была бы не так заполнена войнами и разными делами, он старался не думать.

Годы спустя Пётр уже не вздрагивал при произнесённом её имени, как тогда, когда узнал про измену. Всё как-то стёрлось от времени, потускнело, уже