Боги войны 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

гостях, сделали это. Заказы посыпались со всех сторон. Крестьяне из Егорьевского погоста не успевали подвозить песок на лодках. Я набрал еще рабочих и наладил заодно изготовление оконных рам. Мы продавали заказчику уже готовые окна — бери и вставляй в проем.

Наладил и производство посуды из стекла. Делали стопки, стаканы, бокалы, чаши, банки, бутылки. Последние в основном для себя. Пока что этот сосуд не стал главным национальным. Изготавливали, как прозрачные, так и разных цветов. Я знал, что надо добавить, чтобы получить нужный цвет. Богатый заказчик мог получить, что захочет. При этом наши изделия были красивее немецких. Цены у иностранных конкурентов резко полетели вниз.

Мастера и подмастерья, получая от выработки, вскоре стали, как я и обещал, самыми высокооплачиваемыми специалистами в городе. Теперь они всячески демонстрировали мне, что им абсолютно неинтересно, из чего я делаю такое красивое стекло, чтобы, не дай бог, не вылететь с работы. Все равно я выбрал самого тупого из подмастерий, который и занимался перемешиванием кварцевого песка с тем, что я приносил из дома, и закладкой шихты в печь.

Само собой, я тоже богател. Оказалось, что можно быстро подняться и без морской торговли. Знания — деньги. Надо только уметь конвертировать одно в другое. Я сумел выстроить такую цепочку, которая приносила мне достаточно, чтобы не думать, на что содержать большую патриархальную семью.

Начали приходить деньги и из деревень. Крестьяне собрали гречишный мед, большая часть которого ушла монахам в оплату долга. Я предлагал расплатиться с ними деньгами. Отказались. Мол, договор дороже денег. На самом деле умели считать. Если бы на полученные от меня деньги купили мой мед, то вышло бы меньше, потому что при заключении договора мы исходили из средней цены по городу, а теперь мой мед стоил на четверть дороже, а то и на треть

Заработала и мельница на полную мощность. Оплата везде одинаковая — десятый мешок зерна мельнику. Однако моя мельница молола быстрее и лучше. Поняв это, крестьяне начали возить на нее, оставив без работы несколько мельниц в округе. Как мне сказали, некоторые мельники начали демпинговать, соглашаясь на одиннадцатый мешок. В итоге Федор Кривой не успевал отправлять мне муку из зерна, полученного в оплату. К тому времени у меня уже были сделаны запасы на зиму, и я продавал привезенную, приучая горожан к качественному продукту.

В августе на Псков напали ливонские рыцари. Новгородское ополчение было приведено, так сказать, в боевую готовность номер один. Если бы враги зашли на наши земли, то мы бы выступили сразу. Помогать соседям не собирались. В последнее время Псков начал тяготеть к Московскому княжеству. Дальновидные там люди живут. Они сами отбили нападение. Более того, наведались в ответ, разорив окрестности города Кирумяэ и разбив там армию под командованием Конрада фон Фитингхофа, магистра Ливонского ордена, который является подразделением Тевтонского.

В конце осени до нас добралось известие, что армия Московского княжества под командованием самого Василия Дмитриевича встретилась с литовской под командованием князя Витовта. Сражение не случилось. Как предполагаю, на кон было поставлено слишком много, поэтому обе стороны предпочли не рисковать. Был заключен мирный договор на полгода. В течение этого срока собирались составить второй о вечном мире, разделив сферы влияния. Новгородцы предположили, что отбиваться дальше придется от двух врагов. Я знал, что они правы.

30

В конце декабря до нас дошло известие из Торжка, что Юрий Святославич, бывший князь Смоленский, порешил во время пира своего кореша Семена Мстиславича, бывшего князя Вяземского, и попытался изнасиловать его жену Ульяну, но ножом был ранен ею. В ответ отсек женщине руки и ноги и приказал выкинуть тело в реку Тверцу. Утром, протрезвев, собрал манатки и ускакал в Орду. Новгородцы оказались дальновидными, показав ему на дверь. Теперь более понятны были смоляне, которые предпочли перейти под руку Витовта.

Зимой я продолжал заниматься изготовлением стекол и стеклянной посуды. Появились покупатели из других городов, в том числе из Москвы, которые по санному пути увозили нашу продукцию. При этом многие были уверены, что перепродаю немецкое, а не сам изготавливаю. Нет пророка в отечестве. Не разочаровывал их, а повышал цену.

Заодно наделал свечей из воска, который сдали мне крестьяне в счет оброка. Большую часть оставил себе. Мне нравится, как они горят, испуская приятный, сладковатый аромат. Местные, кроме богачей, делают тонкие и короткие, потому что редко пользуются ими, экономят. Товар ведь не дешевый. Для себя изготовил толстые и длинные.

Я люблю работать по ночам. Подсчитываю доходы-расходы, делаю кривые чертежи того, что собираюсь заказать, читаю летописи, которые беру под большой денежный залог в Юрьевом монастыре. Старые написаны на пергаменте, а часть новых — на бумаге. Переписчиков называют на греческий манер археографами. Одна рукопись была на папирусе с текстом на арамейском языке. Это было неканоническое Евангелие, более короткое и с неизвестными мне подробностями. Автор себя никак не обозначил. Представляю, как обрадовались бы в будущем, найдя ее. Наверное, ушла бы на аукционе за бешеные деньги.

Я рассказал о рукописи старому подслеповатому монаху Феофилу, который заведовал хранилищем. У меня сложились с ним хорошие отношения. Наверное, мое самолюбие тешило, как он восхищался моей образованностью, ведь я в совершенстве владел латынью и греческим. Я сделал ему подарок, подарив увеличительное стекло с деревянной оправой и рукояткой. Старик был вне себя от счастья: он опять мог читать и писать! Благое дело не осталось без наказания: от монастыря последовал заказ еще на два десятка увеличительных стекол. Это сильно сократило мой долг.

— Есть всего четыре Евангелия: от Матфея, Марка, Луки, Иоанна! Других не может быть! — не поверил мне монах Феофил.

— Их было много, но более тысячи лет назад отобрали эти четыре, а остальные объявили неканоническими, — выдал я небольшую историческую справку.

— Надо же, а я и не знал! — произнес он таким тоном, будто знает все на свете, то есть больше меня, и спросил: — Ты можешь перевести его?

— Да. Я владею арамейским языком, на котором написана рукопись, но некоторые куски трудно прочесть, — ответил я.

— Поговорю с отцом-настоятелем. Может быть, перепишем ее с переводом, если поможешь нам, — предложил он.

— Помогу. Зимой у меня дел мало, — согласился я.

Действительно помог. В большой теплой комнате, окна в которой были со стеклами из моей мастерской, два археографа записывали мой перевод древнего текста, не очень точный, потому что некоторые фрагменты я не понимал, поэтому выдавал