Бургер для Маркса: Кулинарный взгляд на историю философии - Эдуардо Инфанте

Со сменой веков положение дел не сильно улучшается, и помимо усилий по упорядочению материала приходится порядком потрудиться над его поиском, чтобы поведать о таких личностях, как аббатиса Хильдегарда Бингенская [136], оказавшаяся по совместительству святой (и вынужденная дожидаться тысячу годков своего провозглашения «Учителем церкви»), или Кристина, которая оказалась по совместительству королевой Швеции и считается ученицей Декарта, потому что пару недель получала от него частные уроки, а это, как известно, дорогого стоит.

Такой взгляд на проблему (и да, стирание из истории человеческой мысли половины мирового населения — это проблема, давайте будем называть вещи своими именами) может повлечь за собой еще одну или, скорее, продолжение себя самой: если нам достаточно лишь вздыхать из-за того, что женщины оставались в забвении на протяжении истории человеческой мысли, и дальше способствовать этому забвению. Даже еще хуже: появление любой современной мыслительницы мы будем предварять своим «хорошо, что сейчас не так, как раньше, и мы можем услышать голос [тут вставьте имя философа-женщины]», акцентируя внимание на том, кто она, а не что говорит.

В историческом аспекте тот факт, что женщину вычеркнули из жизни, не может служить оправданием тому, чтобы она оставалась вычеркнутой. Есть нитки, по которым и до клубка дойти можно. Рут Хагенгрубер говорит:

Как нам понять значение и влияние женщин-философов в этой области знания, притом что, по нашему же собственному признанию, их из нее исключили? Как результатом их размышлений мог оказаться значительный вклад […]? Дает ответы на наши вопросы и предлагает эвристический подход к решению этих парадоксов изучение истории философии.

И да, в своей потрясающей статье «Прорезая завесу забвения: Иная история философии» (Cutting Through the Veil of Ignorance: Rewriting the History of Philosophy. The Monist, 2015) Хагенгрубер раздает тычки и затрещины. Фактом стало не только исключение женщин из истории, но то, что наша позиция оставить все как есть, не пытаясь повернуть вспять ход истории и восстановить прошлое ради настоящего и будущего, не приведет ни к чему плодотворному:

Задача переписать историю философии не сводится к исправлению прошлого; это и путь к новым философским начинаниям. Философия — это объяснение нашего мира, данное, в значительной части, с позиции мужского мышления. Однако сегодня у нас есть шанс создать более полный концептуальный синтез, объединив существующие взгляды с тем вкладом, который на протяжении веков вносили женщины. Переписав историю философии, можно изменить философию к лучшему.

Это приведет к изменениям не только в философии. Изменится само общество, в котором эта философия создается. Необязательно углубляться в археологические изыскания (разве что совсем чуть-чуть, но частично они уже проведены), чтобы возродить, отдав им должное, целый ряд имен: Аспасия и Диотима, Беттизиа Гоццадини и Новелла ди Андреа, Олимпия де Гуж или Мари де Гурне, Эмили дю Шатле или Изабель де Шаррьер. Но простого перечисления имен будет недостаточно. Нужно с ними познакомиться. Это непросто, ведь если труд мыслителя никогда не получал величайшего признания, то, когда этим мыслителем была женщина, ее произведения с еще большей долей вероятности пропадали в безвестности и вечном забвении. При этом мы знаем многих философов древности — естественно, мужчин, — чьи имена сопровождаются приписочкой «к сожалению, до нас не дошли его труды, но сохранились упоминания о них у такого-то или сякого-то». Не так уж и много — требовать такого же отношения и к женщинам. А в случае со всеми упомянутыми мыслительницами, чьи труды вообще-то сохранились, очень важно восстановить и сделать общественным достоянием их идеи, чтобы эти женщины заняли заслуженное место в книгах, а не упоминались в последней главе под названием «Конечно же, не обошлось и без женщин».

Заодно просим прощения у читателя за скромность кулинарной части в этой главе. Женщин и так слишком часто отправляли на кухню.

135. Жиль Менаж (1613–1692) — французский филолог.

136. Хильдегарда Бингенская (1098–1179) — немецкая монахиня, аббатиса бенедиктинского монастыря, автор трудов по естествознанию и медицине. В 2012 г. канонизирована Римско-католической церковью как «Учитель церкви».

ХИЛЬДЕГАРДА БИНГЕНСКАЯ ИЗОБРЕЛА ПИВО

До Хильдегарды Бингенской в пиво добавляли корицу, анис, розмарин, гвоздику, мяту и другие травы. В общем, оно даже больше того, что пьет Гомер Симпсон, походило на понтовый джин-тоник. Хмель? Никакого хмеля, что за глупости! Хмель считался не достойным внимания сорняком.

Однако Хильдегарда Бингенская, сравнимая по энциклопедичности знаний и талантов с Леонардо да Винчи, но опередившая его на три столетия, применила хмель в качестве бактерицида (этим словом она, понятно, не пользовалась) и консерванта. Вот так, благодаря ей у пива вкус такой, как сейчас, а не как у салата.

Почтовая марка с изображением аббатисы бенедиктинского монастыря, поэтессы и композитора Хильдегарды Бингенской (1098–1179)

ПИСЬМА ДЕКАРТА

Елизавета Богемская [137] не была ни ученицей Декарта, ни, вероятно, его любовницей — как бы на этом не настаивали те, кто не способен видеть женщину ни в какой роли, кроме смиренной поклонницы, преданной матери или приложения к постели. Однако она вела с ним интенсивную переписку, до такой степени ни в чем ему не уступая, что Декарт составил свое последнее произведение «Страсти души» из ответов на предъявленные Елизаветой возражения и даже посвятил ей свое самое амбициозное произведение «Первоначала философии». В следующих строках бросается в глаза, что Елизавета Богемская обращалась к философу не с подобающим ученице благоговейным уважением, а как к равному и даже бросала ему вызов:

<…> попросив Вас разъяснить мне, каким образом душа человека может побуждать телесные духи (esprits du corps) к выполнению произвольных действий (хотя она — всего лишь мыслящая субстанция). Ведь представляется, что любое побуждение к движению происходит вследствие толчка, направленного на находящуюся в движении вещь таким образом, что она испытывает этот толчок от движущей ее вещи, или, иначе говоря, это происходит в зависимости от характера и очертаний поверхности последней. Для первых двух условий требуется соприкосновение, для третьего — протяженность. Вы полностью исключаете эту последнюю из Вашего понятия души <…>. Поэтому-то я и прошу у Вас определения души, более подробного, нежели в Вашей «Метафизике», а именно определения ее субстанции, отделенной от ее действия, т.е. от мысли [138].

(«Переписка с Елизаветой Богемской и другие письма»