Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

достаточно витиевато, дабы это не выглядело явным посягательством на честь Бернардо. Он знал, что неподкупность вовсе не относится к числу добродетелей гонфалоньера, однако, с другой стороны, не мог напрямую заявить, что тот продается всякому, кто больше платит.

– Разумеется, – закончил Козимо, – благодарность моя за неоценимую услугу, что вы мне окажете, не обошла бы и вас.

Фарганаччо выслушал его с необычайным вниманием. По правде говоря, с той самой минуты, когда Федерико Малавольти предложил ему отужинать, он догадывался, что причина столь необычного приглашения наверняка имеет отношение к какой-нибудь просьбе Козимо Медичи; не говоря о том, что ужин в Торре-ди-Арнольфо казался Фарганаччо любопытным времяпрепровождением, возможность оказать услугу опальному Медичи ему вовсе не претила. Ни ему, ни в конечном счете Бернардо Гваданьи. Фарганаччо уважал Козимо, даже симпатизировал ему, и, прожив на этом свете достаточно долго, понимал, что фортуна переменчива, а партийные равновесия неустойчивы, пусть даже преимущество в политических играх сейчас на стороне Альбицци.

И потом, какой вред могла причинить ему дружба с Медичи?

– Стало быть, вы не исключаете, что эта компенсация могла бы иметь также и денежное выражение? – подсказал он.

– Я буду рад предложить любое, какое сочтет полезным Бернардо.

Фарганаччо вздохнул. В его больших голубых глазах зажегся благожелательный огонек. Потом тотчас перешел к делу.

– Сколько?

– Двух тысяч двухсот дукатов, из которых одиннадцатая часть осталась бы у вас, полагаете, хватило бы?

32. Приговор

Третьего октября Козимо предстал перед гонфалоньером справедливости. Вокруг, казалось, одолеваемого какими-то мыслями Бернардо Гваданьи – как, впрочем, оно и было – расположился Совет Восьми.

Коллегия эта являла собой верховную магистратуру, к ведению которой относились вопросы безопасности Республики и поддержания внутреннего порядка. Избиравшиеся каждые четыре месяца члены Совета беспристрастно и со всей суровостью вершили судьбы граждан, коих обвиняли в преступлениях против Флоренции.

Восемь мужей в великолепных пурпурных тогах, отделанных по вороту горностаем, восседали на резных деревянных стульях с высокими спинками, которые стояли по кругу, словно зубцы гигантской короны. В центре находился Бернардо. Его такого же карминно-пурпурного оттенка тога отличалась вышитыми золотыми звездами – символом данных ему высших полномочий.

Козимо знал, что его предложение приняли, потому происходящее, говоря по правде, должно было следовать известному заранее сценарию. С другой стороны, во Флоренции, раздираемой распрями и борьбой за власть между влиятельными семьями, никакой уверенности ни в чем не существовало. И конечно, даже невзирая на привлекательность вознаграждения, приняв предложенную сумму, Бернардо не мог не понимать, что повлечет за собой его предательство по отношению к Ринальдо дельи Альбицци.

Как бы то ни было, все сложилось так, как сложилось, и сейчас Козимо предстояло узнать уготовленную ему участь.

Он смотрел на них твердо и спокойно, готовый принять любое решение судей.

Бернардо, словно призывая к тишине, поднял руку, хотя этого и не требовалось: никто из присутствующих не осмеливался произнести ни слова.

– Козимо Медичи, – начал он, – сегодня, третьего октября года тысяча четыреста тридцать третьего, вследствие многократных собраний Совета Двухсот, имевших исключительной целью узнать волю народа, а также после тщательного изучения ваших деяний, кои послужили причиной подозрений в тирании и желании возвыситься, Верховная коллегия, председателем которой я имею честь являться, решила признать вас виновным во вменяемых вам преступлениях. Однако, рассмотрев все обстоятельства, мы не считаем необходимым назначить вам смертную казнь и – в свете вашего поведения до, во время и после ареста – считаем справедливым приговорить вас к ссылке в город Падую. Сим вердиктом вам строжайше запрещено возвращаться во Флоренцию без особого на то дозволения высших институций Республики. Настоящий приговор вступает в силу сего дня, и действие его равным образом распространяется на Лоренцо и Аверардо Медичи, а также на Пуччо и Джованни Пуччи.

Бернардо на мгновение прервался. Было заметно, что он взволнован. Изгнание Медичи из Флоренции, а именно об этом и ни о чем другом шла речь, являлось событием историческим.

Жребий был брошен. Теперь Альбицци и Строцци не смогут более уклоняться от ответственности. В некотором смысле у них не будет никаких отговорок – им придется управлять Республикой.

Козимо, услышав приговор, кивнул.

А Бернардо продолжил оглашение вердикта верховной магистратуры.

– Дабы на деле соблюсти исполнение данной меры, а также обеспечить вашу безопасность, мы дождемся наступления ночи, после чего вооруженная охрана сопроводит вас в специальной карете к границе Республики, гарантируя тем самым вашу неприкосновенность. Ваших близких уведомят о данной мере с тем, чтобы они распорядились доставить все необходимое, однако же вышесказанное не отменяет того, что, как вы слышали, сему вердикту надлежит подчиниться также вашему брату и остальным, кто состоял с вами в сговоре против Флорентийской республики. Так нами решено, и посему в ближайшие часы зачитанный мною приговор будет приведен в исполнение.

Лоренцо скакал во главе отряда. Рядом с ним находился Пьеро. После того, как посланные младшим Медичи гонцы вернулись и доложили, что Джиневра вместе с сыновьями, Франческо и Пьерфранческо, Контессиной, Джованни и остальными членами семьи отправились на семейную виллу Кафаджоло, где они останутся, пока ситуация не разрешится, – он, казалось, не мог дождаться минуты, когда городу объявят войну.

Они выдвинулись, едва на горизонте забрезжили первые лучи рассветного солнца, и сейчас перед ними на фоне светлеющего неба уже виднелись городские стены.

Конечно, Лоренцо не собирался нападать: ему бы вполне хватило, если бы выпустили из тюрьмы брата. Было бы неразумным жертвовать жизнями друзей и всех тех, кто в такой исключительный момент поддержал его. Ему хотелось только, чтоб Флоренция увидела его войско и чтоб этот мерзавец Бернардо Гваданьи осмелился хотя бы показаться. Лоренцо знал, что брат пытался подкупить гонфалоньера, и, по правде говоря, очень надеялся, что Козимо это удалось.

Когда они оказались не более чем в трехстах шагах от исполинских ворот Сан-Джорджо, увидели, как навстречу им направляются члены Совета Восьми и капитан городской стражи.

Лоренцо поднял руку, приказав своим людям остановиться. Всадники замедлили ход и расположились стройными шеренгами. В воздухе плавали облачка пара: занимая позиции, разгоряченные скакуны били копытами оземь и фыркали.

Лоренцо сделал знак Пуччо Пуччи; тот слегка пришпорил своего коня и приблизился к нему.

– Итак, вот, значит, что мы имеем, – негромко произнес он.

– Посмотрим, что они хотят предложить, – ответил ему Лоренцо.

– Согласен.

– Вели гонцам передать приказ ожидать. После сразу же возвращайся, посмотрим, что они задумали.

Пока Пуччо исполнял распоряжение, Лоренцо, пришпорив своего чалого, направился к центру отделяющей его от членов Совета Восьми полосы земли.

День выдался холодным. Наступившая внезапно осень, казалось, выстудила своим непривычно ледяным дыханием