Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

сродни безумию, потому как представляло собой странную смесь страдания, любви и унижения. Оба они, и она, и Райнхардт, служили, точно верные псы, одному и тому же хозяину. Им случалось причинять страдания друг другу и доставлять наслаждение, а иногда и то и другое одновременно. Впрочем, для нее одно без другого и не существовало, не могло существовать после того, что ей пришлось пережить.

Она знала, что Райнхардт отличался внезапными переменами настроения: он бывал нежным и кровожадным, утонченным и грубым – в нем в причудливой дисгармонии уживались совершенно противоположные чувства, и это очень напоминало ее саму. При этом он был способен на невероятные поступки – как благородные, так и низкие. И в этих походивших на качели перепадах – необъяснимых и противоречивых – Лауре виделась истинная суть швейцарца. За три последних года им нередко приходилось встречаться, однако до постели доходило, пожалуй, пару-тройку раз.

Лаура все их помнила. Занимаясь любовью с Райнхардтом, она чувствовала себя в опасности и под надежной защитой, ясно ощущала мгновение, когда растворялась в нем и когда позже испытывала внушаемый им ужас. Однако это ее ничуть не беспокоило, напротив – она испытывала безумное наслаждение.

Так и в эту минуту: глядя на Шварца, по лицу которого лился пот, на капавшую с клинка его шпаги кровь обидчика, осмелившегося неуважительно отозваться о ней, Лаура ощутила, как ее переполняет такое страстное необузданное желание, что она готова, не медля ни секунды, отдаться ему прямо там, во дворе, на пропитанной кровью и смертью земле.

Душа Лауры ликовала: впервые в жизни мужчина сражался из-за нее. И бился до последней капли крови!.. Она поняла, что с этой минуты пойдет ради швейцарца на что угодно.

Даже убьет Альбицци, если понадобится.

31. Фарганаччо

Ужин в приятной компании подходил к концу.

Великодушие Федерико Малавольти, который не только сделался его ангелом-хранителем, но и в самом деле привел к нему в Альбергетто в Торре-ди-Арнольфо Фарганаччо, несказанно удивило старшего Медичи. Надзиратель сделал все так, как и просила Контессина. А значит, возможно, еще не все потеряно.

Козимо, решив, что настал подходящий момент, подал знак Федерико.

Поняв его намерения, Малавольти под предлогом, что нужно сходить еще за одной бутылкой вина, удалился.

Оставшись в камере наедине с гостем, Козимо наконец изложил своему визави то, что занимало его мысли.

Фарганаччо был высок, широк в плечах, с добродушным открытым лицом и светлыми живыми глазами. Его цветущий вид, бесчисленные шутки и забавные истории, которыми он сыпал весь вечер, располагали к нему собеседника.

Все это в немалой степени поспособствовало тому, что Козимо решился поговорить с ним. И сделал это с полной искренностью, без всякого притворства и наигранности, потому как терять ему было нечего.

– Мессер Фарганаччо, – обратился он к гостю, – коль вы так любезно согласились прийти, внеся в сие мрачное и невеселое место столь радостную и утешительную, свежую струю, что я даже забыл причину, по коей нахожусь здесь, – я позволю себе задать вам вопрос.

Сказав это, замолчал, размышляя, насколько откровенным следует ему быть в своей просьбе.

Фарганаччо, совершенно заинтригованный таким вступлением, посмотрел на него ободряюще, словно призывая продолжить. И Козимо не стал долее медлить.

– Вы прекрасно осведомлены, почему я оказался здесь, – продолжил он. – Ринальдо дельи Альбицци и его сторонники сочли меня виновным в попытке установления тирании и потому вынудили Бернардо Гваданьи заточить в тюрьму и хотят приговорить к смертной казни. Они полагают, что таким образом смогут сделать Флоренцию лучше, нежели она есть. Здесь считаю своим долгом подчеркнуть, что не возлагаю ответственности за происходящее на Бернардо, потому как очевидно, что, оказавшись в роли, которая на него возложена, то есть гонфалоньера справедливости, и учитывая выдвинутые против меня обвинения, ему не оставалось ничего другого, как распорядиться о моем заключении под стражу. К тому же хочу заметить, что даже если я и допустил ошибки, то в помыслах моих того, чтоб причинить вред моему городу или противной партии, не было, потому как стремился я – вероятно, не всегда мне это удавалось – трудиться на благо и для процветания Флоренции. Не является тайной, что семья Медичи живет во всем довольстве и располагает большими средствами, однако верно и то, что все, что дается нам с избытком, мы всегда старались употребить на то, чтоб город стал еще краше.

Фарганаччо кивнул. Выражение его лица переменилось, стало серьезным.

– Однако, – продолжил Козимо, – верно также и то, что если меня считают врагом Республики, значит в чем-то я допустил просчет, и по сей причине не исключаю, что в стремлении сделать город еще прекраснее и великолепнее я проявил рвение, кое могло в действительности показаться чрезмерным, и именно это привело к обвинению в тщеславии. Посему у меня нет никаких оснований противиться, и я с готовностью приму вердикт, каковой Флоренция в лице гонфалоньера справедливости пожелает вынести в качестве наказания за совершенные мною деяния. Я прошу лишь о милосердии, которое позволило бы сохранить мне жизнь.

– Мессер, – вмешался Фарганаччо, – я полностью согласен с вашим изложением событий, а также с выводами, к коим вы пришли. И почитаю своим долгом подчеркнуть, что лично я не имею ничего против вас и – так же, как вы, – полагаю, что следует избежать крайних мер. В эти дни в Совете Двухсот шли нескончаемые споры касательно вашего дела, однако к единому решению прийти так и не удалось. И в этом мне видится возможность склонить чашу весов в благоприятную для вас сторону.

– Понимаю. К тому же не сомневаюсь, что мессер Бернардо мог бы с легкостью повлиять на мнение Совета, однако же, с другой стороны, должность, которую он занимает, обязывает его действовать на благо Республики, и я уверен, что именно так он и поступит.

– Разумеется.

– И все же, потому как у меня и в мыслях нет быть помехой Республике, а, напротив, я желаю ей всяческого процветания, то не имею намерения противиться справедливому наказанию и готов отойти от дел и отправиться без промедленья в изгнание, коли мое поведение истолковано некоторыми людьми как высокомерное и исполненное тщеславия. Посему я попросил бы вас донести до Бернардо эти мои намерения, а также и полное согласие с происходящим. Ad adiuvandum[45], ежели бы гонфалоньер справедливости рассмотрел такую возможность в решении моего дела, я бы с величайшей радостью внес в качестве свидетельства моей безграничной преданности означенную им компенсацию.

Произнеся эти слова, Козимо посмотрел прямо в глаза своему собеседнику: он постарался изложить свое предложение