Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Надеюсь, в Венеции у вас все хорошо. В последнем письме ты сообщал, что трудишься вместе с Микелоццо над проектом новой библиотеки для монастыря Сан-Джорждо. Мы все невероятно гордимся тобой и никогда не сомневались, что и в Венеции ты всего себя отдашь на благо города.

Иногда даже я изумляюсь, сколь ты щедр душой и сколь велико твое желание и готовность оказывать помощь. Думаю, благодаря сим добродетелям я каждый день буду вновь и вновь влюбляться в тебя. Да, любовь моя, глаза не обманули тебя: несмотря на нескончаемо долгие дни разлуки и зимний холод, с каждым днем любовь моя вспыхивает с новой силой.

Прошу тебя, оставайся всегда таким, какой ты есть; и вели, пожалуйста, Пьеро быть осмотрительнее и не искать неприятностей.

Джованни передает привет и обнимает тебя. Знаешь, он делает заметные успехи в математических науках, а еще ему нет равных в охоте.

Сейчас прощаюсь с тобой, однако надеюсь написать тебе еще на следующей неделе.

Люблю тебя.

Бесконечно и навсегда твоя,

Контессина

Козимо утер тыльной стороной ладони слезу. Его не так-то легко было растрогать, однако Контессина, казалось, умела находить верные слова, попадавшие в самое сердце. А и кто тогда, если не она? Благодаря этой ее страстной и живой манере письма он столь сильно ощущал близость жены, что, хотя январь, казалось, и превратил Венецианскую лагуну в сплошную ледяную плиту, сердце его пылало огнем желания, а в каждой клеточке тела после этих проникновенных строк вновь закипала прежняя страсть.

В камине тихо потрескивало пламя: его длинные, оранжевые языки трепетали, бросая на стены зыбкие, беспокойные тени. По телу пробежала дрожь, и Козимо поплотнее запахнул отделанную мехом накидку. Встал, подошел к огромному окну.

Его взору открылся Гранд-канал, медленно скользящие по холодным, покрывшимся кое-где тонкой ледяной коркой водам залива черные гондолы; мелькающие тут и там на водной глади, расцвеченной сумеречными полутонами, красноватые блики от фонарей лодок. Выступающие рядом с деревянными мостками катапульты[46].

Вдоль канала высились мраморные фасады палаццо местной знати, от величественного вида которых захватывало дух. Над ними – окрашенное в свинцово-серые оттенки небо; вдалеке – терракотовые крыши более скромных жилищ; узкие выходящие к каналу улочки – калле, извивающиеся между домами, небольшими площадями и тихими двориками и составляющие бесконечный лабиринт, соединенный выгнутыми арками мостов.

Козимо научился любить этот город почти так же, как свою Флоренцию. Дож Франческо Фоскари оказал ему теплый сердечный прием, и сие подтверждало, сколь важным союзником для семьи являлась Светлейшая республика Венеция – она не просто была готова поддержать Медичи в случае их возвращения во Флоренцию, но и даже с нетерпением дожидалась этого их возрождения, кое послужило бы залогом того, что отношения, прерванные с их изгнанием, возможно навсегда, как боялись в Венеции, будут наконец восстановлены.

Вошел Лоренцо.

За время их пребывания здесь он отпустил волосы и бороду. На нем был надет фарсетто цвета индиго и такого же оттенка отделанная мехом накидка. Лицо его раскраснелось от холода.

– Святые небеса, – произнес он, войдя в зал, – как приятно оказаться в тепле после этого пронизывающего до костей холода. Воды в лагуне покрываются льдом; если так продолжится дальше, Светлейшей придется не сладко.

– Тебе прислали записку и ящик вина.

– В самом деле?

– Счастливчик, – улыбнулся Козимо, – Джиневра поддерживает тебя не только словами, но и бутылочкой отменного кьянти.

– Да уж, Контессина более расположена к поэзии и обстоятельному изложению фактов, – пошутил Лоренцо.

– В самую точку: сегодня еще одно письмо. Разумеется, мне грех жаловаться, однако, по правде говоря, я бы не очень огорчился, если бы мне хоть иногда присылали немного вина или прошутто из нашего поместья.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что завидуешь?

– Вовсе нет, потому как все, что мое, – твое, – ответил Козимо и, достав из ящика бутылку, с энтузиазмом принялся откупоривать ее.

– Ах ты несчастный, – подтрунивал над ним Лоренцо, – забыл о празднике?

– О каком празднике?

– Как о каком! У Лореданы Гримани! Только не говори, что не помнишь, что мы приглашены!

– Конечно нет. Однако у меня нет никакого желания туда идти. Я бы предпочел провести вечер с бокалом хорошего вина…

– Шутишь? Там будут все венецианские патриции. Говорят, даже Франческо Скварчоне!

– Коллекционер и художник из Падуи?

– Он самый. – Лоренцо упомянул об этом намеренно: знал, что брату полюбилась компания Скварчоне еще со времени их пребывания в Падуе.

– Ладно, уговорил, и все же перед тем, как отправиться, предлагаю наполнить кубки, – настаивал Козимо, держа в руках откупоренную бутылку кьянти и два хрустальных бокала.

– Я бы с удовольствием, однако мы уже и так порядком опаздываем. Так что давай-ка надень что-нибудь подходящее, и поспешим. Не уверен, что удастся быстро добраться: я не большой знаток местных лабиринтов.

– Ладно, твоя взяла, – сдался Козимо, поднимая руки.

– Кажется, там будет много прекрасных дам.

– Ты же понимаешь, сей факт ничего не меняет.

– Знаю, знаю: ты – верный муж. Все равно возьму с собой маски – раз уж здесь принято сохранять инкогнито на праздниках.

– Как во время карнавала… Который в Венеции длится, кажется, целый год.

– Золотые слова; а вот и они, – вынимая из мешка две большие белые маски, произнес Лоренцо.

– Что это?

– Бауты, знаменитые венецианские полумаски.

– Похожи на те, что надевали лекари во время чумы.

– Господи, ты и впрямь в отвратительном расположении духа, Козимо.

– Да нет; просто мне стало немного не по себе, когда я увидел эти странные маски.

– Ладно, ладно, идем, нужно поторапливаться.

– Хорошо. – Козимо запахнул теплую накидку, собираясь последовать за братом.

Однако Лоренцо протянул ему одну из этих вызывающих смутное беспокойство масок.

– Примерь ее, – настаивал он.

– Хорошо, хорошо.

Козимо надел бауту и подошел к зеркалу посмотреть, как он выглядит. Человек, которого он увидел, вовсе не пришелся ему по душе.

Было что-то жуткое и неестественное в этом отражении: Козимо даже не сумел бы сказать точно, что именно, однако ему почудилось, что эта белая полумаска принесет ему неудачу. Однако, не желая портить праздник брату, промолчал.

34. Происшествие

Лаура была довольна: ей очень шел парик с длинными локонами цвета красного дерева, а пикантная черная мушка из бархата, которую она поставила над верхней губой, подчеркивала соблазнительные линии рта.

Цвет платья – она выбрала аквамариновое – выгодно контрастировал с париком. Позаботилась прекрасная парфюмерша и о том, чтобы глубокий вырез наряда позволял без труда разглядеть все ее сокровенные тайны. Внутри же узкого лифа имелся потайной кармашек,