Дочери Батавии - Стефани Кунс

Нас окружали сотни рыб, совершенно не замечавших нашего присутствия. Некоторые были серенькими, другие щеголяли яркой окраской – желтый плавник, черные полоски, неоново-синяя крапинка. Они бесшумно и сосредоточенно сновали вокруг, заплывали в кораллы и каменистые углубления.

Я увидела пушку, покрытую ржавой коркой, и якорь, плашмя лежавший на рифе. У его основания колыхались в воде пурпурные водоросли, сворачиваясь и разворачиваясь, как цветочные лепестки.

Я вынырнула, чтобы отдышаться. Я забыла воспользоваться трубкой и рефлекторно задержала дыхание. Дрю вынырнул следом и вопросительно на меня посмотрел.

– Ну, как тебе? – спросил он. Из-за маски мне было плохо его слышно.

Я не могла говорить.

– Готова нырнуть еще разок? Теперь поглубже, – сказал он.

– Попробую. – Сердце отстукивало быстрый ритм.

– Обрати внимание, в месте удара осталась клиновидная отметина. – Дрю сложил руки треугольником. – Треугольный отпечаток на рифе.

Вышло солнце, и в этот раз меня поразила голубизна воды, пронизанной лучами, ее цвет казался почти осязаемым, нас будто окружали стены воды, к которым можно было прикоснуться. Чем дальше, тем темнее и мутнее они становились. Глубина казалась живым существом, поджидавшим нас вдали. Она манила. Я почувствовала, как течение утягивает меня вглубь, и испугалась.

Трубка усиливала шум моего прерывистого дыхания, и мне вдруг стало все равно, увижу ли я место крушения. Я энергично заработала ногами, вынырнула на поверхность и сорвала с себя удушающую маску.

– Я увидела достаточно. Можем на этом остановиться? – Зубы стучали, но не от холода.

Лишь когда мы вернулись на яхту, я смогла выдавить из себя нечто связное.

– Ты молодец, – Дрю опустился на колени, снял с меня ласты, встал, завернул меня в большое полотенце и положил руки мне на плечи. Я привалилась к борту яхты. – Для первого раза совсем неплохо.

Мои холодные пальцы цеплялись за полотенце, как за спасательный круг.

– Это было очень красиво и очень страшно, – выпалила я. Коленки до сих пор дрожали. – Но вряд ли я захочу повторить.

Он рассмеялся.

– Со временем станет легче. Из воды не захочешь вылезать. Заметила, как усилилось течение? Может и снести.

– Трудно было не заметить. – Я поняла, что никогда не забуду зов глубины. – Меня будто притягивала невидимая сила.

Он так и не убрал руки. На кончиках его ресниц сверкали капли воды. Я заглянула в его зеленые глаза, и у меня закружилась голова.

Я запахнула на груди полотенце, Дрю отпустил меня и отступил на шаг назад.

– Погода тут быстро меняется, – сказал он, – нам лучше поспешить.

Яхта качнулась, но я легко восстановила равновесие, чем сама себя удивила. Дрю встал у руля, а я осталась возле двери каюты – не смогла бы спуститься при такой качке.

Он завел мотор, поднял якорь и поплыл прочь от Утреннего рифа и обломков «Батавии».

Когда волны успокоились, я спустилась в каюту, надела платье поверх купальника и немного подождала, пока успокоюсь сама. Подумала о нашем скором отъезде. Дрю предстояло встретиться с женщиной, которая звонила ему утром, а мне – в одиночестве провести рождественские праздники в Джералдтоне. Дыхание выровнялось; сильный страх прошел, и я вернула себе контроль над чувствами.

Мы пообедали на палубе. Дрю приготовил пасту на маленькой газовой плите, а я заварила чай. Он достал остатки лангуста и перемешал его мякоть с пастой, щедро сдобренной сливочным маслом.

– Ты вчера так упорно отказывалась от моего лангуста, – сказал он. – Но сегодня, надеюсь, попробуешь?

Вспомнив свои терзания по поводу Ноэль и наш с Дрю спор об археологии, я смутилась.

– Я не нарочно отказалась от ужина, – сказала я, но потом догадалась, что он шутит.

Обед оказался очень вкусным, сладко-соленые кусочки лангуста таяли во рту. Мы выпили бутылку ледяного яблочного сидра на двоих и чокнулись пластиковыми стаканчиками.

– Давай за… – я осеклась. За любимых, которых больше нет с нами? – За новые приключения.

– И победу над страхами, – добавил Дрю.

Он, сам того не зная, ударил меня по больному. Ах, если бы мои главные страхи можно было преодолеть так же легко, как боязнь глубины сегодня!

Я допила сидр и погрузилась в мысли. От алкоголя и горячей еды меня клонило в сон, я немного мерзла после погружения и с наслаждением отогревалась на солнышке.

– Сгоришь, – предупредил Дрю.

Я пересела в тень и откинулась на спинку парусинового стула. Слышала, как Дрю зашел в каюту и вышел, но мои веки отяжелели, и вскоре я задремала – голова завалилась набок, а солнечные очки съехали.

– Тесс? – позвал Дрю. Я подняла голову; во сне шея затекла. – А ты написала о значении слова «Аброльос»?

– Кажется, да, – я попыталась вспомнить, что читала об этом, но плохо соображала спросонья.

– Это сокращение от португальского abri vossos olhos – это значит «открой глаза».

– Да, я вспомнила. Пилот, который вез меня сюда, говорил, что само это название – предостережение.

– И очень нужное предостережение, ведь в семнадцатом веке капитаны кораблей вели суда, не высчитывая долготу.

– А откуда ты узнал… ой. – Я повернула голову и увидела, что на коленях у него лежит папина книжка, открытая на странице, которую я пометила цветным стикером.

– Извини, – он посмотрел на меня. – Нашел на столике в каюте. Ты же не против?

– Нет, конечно, – я вспомнила, как мы приземлились на Восточном Валлаби. – А знаешь, пилот говорил по-другому. Он будто хотел меня о чем-то предупредить.

Дрю закрыл книгу.

– Что же он сказал?

В ушах зазвучал низкий голос Майка.

– «Смотри в оба».

– Хороший совет. – Дрю отклонился назад и сложил руки за головой.

Может, Майк предупреждал, чтобы я не слишком увязала в прошлом? И советовал больше смотреть по сторонам, любоваться красотой и не думать о минувшем?

Но что бы он ни имел в виду, я начала понимать: в самом названии «Аброльос» скрывается глубокий философский подтекст, и содержащееся в нем предостережение относится не только к прошлому.

17

Саския

Саския заворочалась на койке и вздохнула. От тревоги нервы натянулись как струна. Несколько дней назад грянул шторм, и суда флотилии разнесло в разные стороны. «Батавия» осталась без сопровождения и, расправив все паруса, одиноко рассекала темные волны под круглой, как серебряная монета, луной.

Отец однажды сказал, что полная луна расшатывает нервы и у одних людей вызывает упадок сил, а у других – исступление и безумие; даже античные философы писали о «лунной болезни». Саския вспомнила, как нахмурилась тогда мама: она считала, что дурные поступки нельзя объяснить полнолунием. Грех – дело серьезное, и у всякого греха есть последствия.

Далекий горн возвестил о наступлении полуночи и смене караула. Вскоре им предстояло прибыть в Батавию, а значит, они снова будут жить