Храм Фортуны - Элоди Харпер

– Нет, – отвечает Амара, не желая разрушать близость, вновь возникшую между ними. – Руфина захочет убедиться, что ты цел.

Когда они находят дочь, она играет с Примигенией и Сервиусом во фруктовом саду: дети бегают между деревьями, пиная упавшие плоды, которые, должно быть, стряхнуло землетрясением. Другой раб ругает их, пытаясь собрать плоды в корзину, чтобы не терять драгоценный урожай. Он награждает шлепком Сервиуса, пробегающего мимо, но не трогает Руфину, зная, что она свободнорожденная. Руфину не интересует приход Амары и Филоса, она отталкивает мать, когда та пытается ее поцеловать, и, кажется, ничуть не беспокоится из-за дрожи, только что сотрясшей ее маленький мир. Амара поднимает взгляд и видит, как Примигения и Филос улыбаются детям; они так естественно смотрятся вместе, словно настоящие родители. Амара чувствует укол сомнения. Возможно, то, что Филос защищал ее во время землетрясения, значило меньше, чем она себе вообразила. Вероятно, он сделал бы то же самое для любой женщины. Это не подразумевает, что она ему дороже, чем Примигения. В конце концов, он от природы добр. К ее ужасу, Филос замечает ее взгляд, обращенный на него.

– Хочешь, я проверю, пострадала ли квартира? – спрашивает он.

– Спасибо, – отвечает она.

Они вместе возвращаются в квартиру, которую больше нельзя назвать их домом: неловкость между ними вернулась, едва они оправились от переживаний, вызванных землетрясением. Амара ждет внизу, пока Филос проверяет каждую комнату. Самые серьезные повреждения – на кухне, где из распахнувшегося шкафа вывалилось множество глиняных горшков и кувшинов. Амара замечает, что красная глазурованная лампа с Венерой раскололась на две части. Филос начинает подметать осколки, останавливая Амару, когда та пытается помочь. Это словно укор, напоминание о разнице в их статусе.

– Ты поговоришь с Британникой о сегодняшнем появлении Феликса? – спрашивает он.

– Я не могу. Ей выходить на арену через два дня. Не хочу отвлекать ее. Но я отправлю сообщение Стефанусу, чтоб попросил Космуса присматривать за ним.

Филос, закончив сметать осколки в горшок, встает, прислонившись к стене на некотором расстоянии от Амары.

– Похоже, ему известно о твоей свадьбе с Деметрием.

– Должно быть, от Виктории.

– Виктория? Откуда она могла узнать?

– Она следила за мной на днях и подсмотрела, когда я покупала свадебные наряды.

– Почему ты не сказала мне об этом?

Филос недоволен; и пусть это неправильно, Амара чувствует облегчение, видя хоть крошечную, но трещину в спокойном безразличии, которое он всегда ей демонстрирует. Она ничего не говорит, и это молчание, кажется, злит его еще больше.

– Я не понимаю, почему ты держишь все в себе, как будто это меня не касается. Как я могу защитить нашу дочь, если не знаю, что происходит? – Он говорит с ней прямо, как с равной, лишаясь своего щита сдержанности. – А сегодня утром ты схватила тот сверток, не дав мне его коснуться, словно я какое-то чудовище. Что, по-твоему, могло произойти? Я бы каким-то образом осквернил наряд, в котором ты выйдешь замуж за него?

– Все было совсем не так! И почему тебя вообще это волнует? Я думала, ты рад тому, что я выхожу замуж!

Филос в отчаянии вскидывает руки:

– Я рад. Но только из-за Руфины! Не сам по себе. Самому мне все это ненавистно. Мне противно думать о том, что ты с ним. Как ты можешь верить, что мысль о вашей свадьбе не вызывает у меня ревности? После того как мы любили друг друга? Я никогда не думал, что смогу снова испытывать такие чувства к женщине после потери жены. А потом я встретил тебя. – Филос замолкает, пытаясь вернуть эмоции под контроль. – Я бы с удовольствием взял этот сверток, сунул его в печь под банями и смотрел бы, как он полыхает, а не покорным рабом нес его в руках. Однако такова моя роль, Амара, которую я вынужден играть, чтобы защитить нашу дочь – единственную, кто сейчас важен. У меня нет свободы чувствовать что-то другое или быть кем-то другим. Разве ты не понимаешь?

Чувства, которые Амара испытывает к Филосу, вся нежность и желание, которые она пыталась заглушить, поднимаются на поверхность волной горя. Она отворачивается, не желая плакать, но не может остановиться. Правда, открывшаяся ей, слишком очевидна. Какую бы безопасность ни принес ей брак, им с Деметрием никогда не испытать такой любви, что она когда-то познала с Филосом. Ее дочь также никогда не узнает такой любви, какую дарит ей сейчас ее настоящий отец. Деметрий холоден, и все деньги мира не смогут компенсировать Амаре и Филосу ту жизнь, которую они никогда не проживут вместе со своим ребенком. Амара пытается подавить рыдания, страстно желая, чтобы Филос обнял ее, хотя знает, что он этого не сделает.

– Прости меня. Я не хотел обидеть тебя своими словами.

– Тебе не за что извиняться. – Внутри у Амары все ноет от осознания того, что нет решения, способного принести утешение им обоим. – Я просто хотела бы, чтобы все было по-другому.

– Я знаю, – говорит Филос. Он ждет, пока Амара соберется с мыслями. – Я хочу остаться здесь, чтобы защитить тебя и Руфину от Феликса, пока вы не отправитесь в Стабии. Но я полагаю, Руфус знает, что ты выходишь замуж?

Амара печально кивает.

– Тогда вполне возможно, что он отзовет меня до твоего отъезда, хотя я обещаю сделать все возможное, чтобы остаться.

– Он все еще полагается на тебя во всех делах, как и раньше? Может, Юлии удастся уговорить Руфуса продать тебя ей? Ему будет труднее отказать ей, чем мне. И я знаю, что Юлия освободила бы тебя, если бы я попросила ее.

– Юлия уже просила Руфуса, – отвечает Филос. – И не раз.

Амара вытирает лицо, стыдясь своих слез. Она должна была догадаться. Какую бы печаль она ни испытывала, это ничто по сравнению с теми страданиями, которые выносит Филос, будучи рабом.

– Прости, что я рыдаю, когда тебе гораздо тяжелее. Это так эгоистично с моей стороны.

– Ни к чему соревноваться в извинениях друг перед другом, – говорит Филос, вскинув брови и побуждая ее улыбнуться вместе с ним, но она не может.

После минутного колебания он подходит к ней. Она думает, что он наконец-то обнимет ее, что прогонит прочь тоску, но он по-прежнему держит дистанцию и лишь протягивает руку, вытирая большим пальцем следы слез с ее щеки.

– Ты не виновата в том, что я в рабстве, и никогда не была виновата.

Она снова начинает плакать, и он берет ее лицо в руки:

– Ты слышишь меня, Амара? Это не твоя вина.

– Но Руфина, – плачет она. – Я не хочу, чтобы вам пришлось расставаться.

Она