За Камнем - Галина Ивановна Пономарёва

– Значит, Барнаульский завод будете ставить? А что значит: «Барнаулка»?

– В алтайском наречии это обозначает: «мутная вода».

– Да вроде речушка небольшая, что ж такое грозное имя её? – продолжил расспрашивать Матвей Афанасьевич.

– Её надобно видеть весной! Бурлит Барнаулка, словно горная, заливает землю! От того и мутной прозывается!

Осмотрев окрестность, сделав все замеры, Осипов и Латников вбили указательные колья из срубленных лесин. Наскоро перекусив из дорожной котомки, они пустились в обратный путь.

Вечерело. От речки потянуло влагой и прохладой. Солнце пряталось за холмы и ненадолго показывалось вновь. Путники спешили.

– Неровен час, разбойных встретим! Здеся такое бывает! – обронил Осипов.

Когда небо покрылось яркими и крупными звёздами, а серебристый рожок разлил на землю мягкое свечение, путники въехали в Колывань.

* * *

Акинфий Демидов спешил.

«Ох, и надоели же мне эти доносы и бесконечные суды! Слава тебе, Господи, что оставила корону Российской империи иноземщина. Покинули русский двор проклятые немчины! Матушка Елизавета Петровна ставит всё на свои места, как бывало при её великом батюшке, Петре Алексеевиче. Глядишь, в России всё наладится», – предался раздумьям Акинфий, покачиваясь в карете на пути в златоглавую столицу.

Он, как все последователи Великого Петра, возлагал большие надежды на его дочь. Зная о заслугах родителя Акинфия перед своим великим отцом, Елизавета Петровна ценила Демидовых, особо отмечая среди них Акинфия Никитича. Пребывая в Петербурге, он не единожды приглашался во дворец и встречался с императрицей. Государыня любила переброситься с ним в картишки. Акинфий Никитич связывал с государыней большое будущее своего дела. Вот и сейчас он обдумывал, как же вручить изготовленный им слиток алтайского серебра.

– Надоело кормить бесчисленных мздоимцев, которые так и вьются возле меня! Попрошу защиты у государыни!

Дорожная карета катилась к Московскому Кремлю. В кремлёвских палатах было людно. Не так часто Елизавета Петровна навещала Первопрестольную. Зная особое расположение государыни к Демидову, Акинфий без лишних хлопот был допущен в залы императрицы.

Кремлёвские царские палаты блекли перед блеском императорского дворца в Северной столице. Здесь всё оставалось в своей неизменной патриархальности. Московский двор благоговел перед Елизаветой Петровной, которая, в отличие от своего батюшки, вернула Москве столичность. Конечно, былой значимости в государстве Российском Первопрестольная не играла, но и тем, что государыня наезживала и проводила царские приёмы в кремлёвских палатах, уже во многом усмирило старомосковское дворянство.

Акинфию Никитичу не пришлось долго ждать. Открылись створы, и в залу неспешно, величественно ступила Елизавета Петровна. Акинфий уважительно склонил голову перед государыней. На лице императрицы заиграла ласковая улыбка.

– Здравствуй, здравствуй, друг мой, Акинфий Никитич! – будто пропела она, устремившись к заводчику.

Елизавета Петровна была хороша собой! Она пребывала в самом расцвете женской прелести. Государыню отличал довольно высокий рост, что стройнило её. Слегка рыжеватые, пышно взбитые волосы подчёркивали белизну лица. Императрица не любила парики и на узких приёмах позволяла себе бывать в своей естественной красоте, которой её наделила природа. Выразительные серо-голубые глаза украшали лик, сияющая улыбка, показывающая белоснежные зубки, делала её притягательной. Платье императрицы блистало расшитыми каменьями. Елизавета Петровна имела слабости, которые недешево обходились государственной казне. Главной являлась страсть к нарядам. Со дня восшествия на престол она не надела дважды ни одного платья.

– Здоровья тебе, государыня, – промолвил заводчик, приложившись к ручке императрицы.

– С чем приехал, Акинфий? – обратилась государыня к Демидову, зная его нрав и то, что попусту Акинфий Никитич не оставит своих заводов.

– Вот, матушка, подарочек тебе привёз! Душу твою порадовать и самому полюбоваться на твою красоту!

Произнеся эти слова, он открыл большой и искусно выполненный ларец, который стоял рядом с ним на небольшом столике, прикрытый скатёркой. Взору Елизаветы Петровны предстал огромный слиток жёлтого цвета.

– Что это, Акинфий? Золото?

– Нет, государыня, жёлтое серебро! Это мне с Алтая доставили! Открыл я серебро на Алтае и тотчас прибыл доложить тебе, матушка! Слиток – тому подтверждение! Вот прими, государыня!

– Благодарю тебя, Акинфий Никитич! Дар твой вовремя подоспел! Казна как раз испытывает недостаток драгоценного металла. Меня ведь засыпали письмами, осведомители доносят о выплавленном тобою серебре и чеканке серебряных рублей, о золоте, что ты скрываешь от казны.

– Что ты, матушка! Вот нашёл руду серебряную! И сразу к тебе, с подарком!

– Теперь вижу, что всё это напраслину на тебя возводили!

– Завистники, государыня! Житья от них нет!

– Ладно, ладно, не прибедняйся, Акинфий! Что просишь?

– Как смею просить тебя, матушка? Подарок это тебе, государыня!

– Да не из тех ты, чтобы просто одаривать! Сказывай, что просишь?

– Ну, ежели так, то позволь, матушка, заводик на Алтае ещё поставить! Серебро есть! Может, и золотишко сыщется!

– Ставь! Токмо о казне не забывай!

– Это в перву очередь! Радею о государстве Рассейском, матушка! Тебя восхваляю! Вернула ты Российской державе былую славу Петра Великого! Веруют тебе твои подданные и радеют за Отечество и за тебя!

Произнеся эти слова, Акинфий Никитич склонил голову в уважительном поклоне, обращённом к императрице.

– Ладно, Акинфий! Служи и дале Российской державе!

Сделав жест рукой, она дала понять о том, что аудиенция окончена. Затем Елизавета Петровна покинула залу.

Акинфий был доволен. Заводчику удалось узаконить уже стоявший на Алтае Барнаульский завод.

* * *

Акинфий Никитич трясся в дорожной коляске. Начало августа, летний зной не отпускал. Последние годы заводчик настолько свыкся со своей болезнью, что особо уже не обращал на неё внимание. Большая часть его жизни прошла в дорогах: зимнею стужею, укутавшись в меха, знойным летом, от духоты открывая дверцы дорожной кареты. Бывало, приходилось устраивать ночлег в уральской тайге или на берегу сибирской реки. Лето сменялось осенью, потом приходила долгая и суровая зима, и вновь весна, бурлящая горными реками Каменного пояса, пробуждала новую жизнь. А он всё спешил, боялся чего-то не успеть, что-то не сделать. Его путь лежал от императорского дворца города Великого Петра до далёких старых Алтайских гор. Демидов был неприхотлив, вынослив и терпелив. Во имя своего дела и радения за Россию Акинфий Никитич готов был на многое.

«Что будет со всеми моими владениями, коль умру?»

Часто задавал он себе этот вопрос и не находил на него ответа. Акинфий вспоминал батюшку, Никиту Демидовича Алтуфьева. Тот снился, приходил к нему и будто бы поучал Акинфия Никитича. Пробуждаясь от беспокойного сна, он понимал, что не смог вырастить и воспитать себе преемника. Сызмальства, находясь рядом с батюшкой, он стал Никите первым помощником во всех начинаниях. Его же сыновья были иными.

Вот